Молния на чемодане разошлась с противным звуком, будто ткань закричала. Я дёрнула собачку, сломала ноготь, но продолжала запихивать свитер внутрь. Руки дрожали не от обиды — от злости.
Тамара Игнатьевна стояла в дверях, подперев плечом косяк. Она грызла семечку, сплевывая шелуху прямо в ладонь.
— Ты не копайся, Надька. Люди у нас наблюдательные. Увидят, что затемно уезжаешь — решат, что украла чего. Езжай по свету.
— Я ничего вашего не взяла, — буркнула я, не поднимая головы.
— А нашего взять сложно, оно приколочено, — усмехнулась свекровь. — Ты главное — время наше не бери больше. Коле тридцать стукнуло. Ему наследник нужен, а не баба-пустышка. Год прожили — и тишина.
Я посмотрела на мужа. Коля сидел на кухне, через открытую дверь была видна его сутулая спина. Он размешивал сахар в чашке. Звенел ложкой долго, нудно, словно пытался этим звоном заглушить голос матери.
— Коль, ты так и будешь молчать? — крикнула я.
Он перестал мешать. Повернул голову — лицо красное, помятое после вчерашних посиделок с друзьями.
— Надь, ну а чё я сделаю? Мать права. Квартира её. Да и… детишек хочется. А у нас не выходит. Ты, может, и правда… того. Неисправная.
В этот момент во мне что-то оборвалось. Не было ни истерики, ни слез. Только холодная ясность.
— Освободи жилплощадь, пустоцвет! — рявкнула вдруг Тамара Игнатьевна, видя, что я замешкалась. — И ключи на тумбочку. Чтобы духу твоего здесь через десять минут не было.
Я застегнула, наконец, чемодан. Вышла в прихожую, надела пальто, которое покупала еще до свадьбы на свои деньги.
— Спасибо за науку, Тамара Игнатьевна. И тебе, Коля, спасибо. Что не потратил на меня больше года.
Коля не вышел. Только звякнула ложка о чашку — он снова начал мешать сахар.
Отец приехал забирать мои вещи на следующий день на служебном «Ларгусе». Он не стал подниматься в квартиру. Позвонил мне на мобильный:
— Доча, скажи им, пусть выносят, что мы дарили. Стиралку, телевизор и микроволновку. Сами не вынесут — я поднимусь. Но тогда, боюсь, у Коли твоего начнутся очень серьезные неприятности.
Бывший муж и свекровь пыхтели, но тащили коробки к подъезду. Тамара Игнатьевна поджала губы так, что они превратились в нитку, но молчала. Видимо, взгляд моего отца, тяжелый, как бетонная плита, отбил охоту скандалить.
Когда «Ларгус» тронулся, я посмотрела в зеркало заднего вида. Маленькая фигурка бывшего мужа у подъезда казалась жалкой. Он стоял в домашних тапках на холодном асфальте, зябко кутаясь в поношенную куртку и пряча руки в рукава.
— Ничего, Наденька, — сказал отец, жестко переключая передачу. — Перемелется. Зато теперь ты знаешь цену этому «семейству». Грош цена.
В родном поселке оставаться было нельзя. Сплетни липли, как грязь к ботинкам. «Бесплодная», «бракованная», «выгнали» — шептали за спиной.
Я уехала в областной центр. Устроилась в пекарню при большом супермаркете. Работа тяжелая, жаркая, на ногах по двенадцать часов. Но аромат свежего хлеба и ванили помогал обрести долгожданное спокойствие.
Жизнь вошла в колею. Съемная «однушка» на окраине, редкие вылазки в кино с девчонками-сменщицами, книги по вечерам. Я запретила себе думать о семье. Поставила крест. Жирная точка.
Сергей появился через два года. Он поставлял нам муку. Обычный мужик, крепкий, с широкими ладонями и смешной привычкой чесать переносицу, когда задувался.
Он не дарил миллион роз. Он просто однажды заметил, что я тащу тяжелый противень, и молча забрал его у меня из рук.
— Спину сорвешь, Надежда. Кто тогда булки с маком печь будет? Я ж без них зачахну.
Мы начали общаться. Сначала о работе, потом о жизни. С ним было просто. Он не играл, не строил из себя мачо. Когда он предложил жить вместе, я испугалась.
— Сереж, ты должен знать, — сказала я, глядя в сторону. — У меня детей не может быть. Бывший муж из-за этого выгнал. Свекровь сказала — пустоцвет.
Сергей помолчал. Взял мою руку, повертел, разглядывая линии на ладони.
— Глупая ты, Надь. Я ж не рассаду выбираю. Я с тобой быть хочу. А дети… Будут — хорошо. Нет — значит, будем племянников баловать. Или из дома малютки возьмем, если совсем прижмет. У меня, кстати, у самого первый брак распался, потому что я, видите ли, мало зарабатывал. Так что мы с тобой оба «бракованные» для кого-то.
Мы расписались. Тихо, без помпы. Просто стали жить.
Прошло семь лет с того дня, как я вышла из квартиры первой свекрови.
Мы с Сергеем купили квартиру в ипотеку. Сделали ремонт. Жили душа в душу, хотя детей так и не было. Мы перестали предохраняться сразу, но чудо не происходило. Я смирилась. Нашла себя в работе — стала заведующей производством. Сергей открыл небольшую точку по ремонту бытовой техники.
В тот день мне стало плохо прямо в цеху. Закружилась голова, запах дрожжей вдруг показался невыносимым до тошноты.
— Ивановна, ты чего зеленая такая? — испугалась сменщица. — А ну, марш к врачу!
В женской консультации пожилая врач долго водила датчиком УЗИ по животу, хмурилась, что-то бормотала. Я лежала ни жива ни мертва, ожидая приговора. Тяжелый недуг? Неизлечимая болезнь?
— Ну, что дрожишь, — вдруг улыбнулась она, вытирая гель салфеткой. — Поздравляю. Срок двенадцать недель. Двойня у вас. Сердцебиение отличное, богатыри.
Я вышла в коридор и сползла на стул. Ноги не держали. Семь лет тишины — и вдруг двойня. Я рыдала так, что проходящие мимо беременные шарахались. Это были слезы долгожданного облегчения.
Сергей носил меня на руках. В буквальном смысле. Окружил меня невероятной заботой, запретил поднимать что-то тяжелее чашки чая.
На седьмом месяце, когда живот уже внушительно выпирал, мы поехали в торговый центр выбирать коляску. Сергей спорил с продавцом о проходимости колес, а я присела на скамейку в холле, ожидая его.
Мимо проходил мужчина. В рабочей робе, испачканной известью, с потухшим взглядом. Он катил перед собой тележку с какими-то досками.
Я узнала его не сразу. Полысел, раздался вширь, лицо обрюзгло.
— Коля? — вырвалось у меня.
Он остановился. Поставил тележку. Щурился, пытаясь сфокусировать взгляд.
— Надька? Ты?
Он осмотрел меня с ног до головы. Дорогая одежда, ухоженные волосы, золотые серьги. И огромный живот, который я нежно поглаживала.
В его глазах промелькнул ужас.
— Ты… беременна?
— Двойня, Коля.
Он побледнел, словно получил сильный удар. Ноги его подогнулись, и сел на корточки.
— Как же так… — прошептал он. — А мамка говорила… Пустоцвет…
— Как жизнь, Коля? — спросила я. Не было ни злорадства, ни обиды. Только жалость к этому чужому, уставшему человеку.
Он поднял на меня глаза, полные какой-то невыносимой тоски.
— Да какая жизнь, Надь… Женился я тогда сразу, как мать велела. На Ленке с соседней улицы. Она родила через полгода. Только не от меня, как выяснилось. Нагуляла, пока я в рейсы мотался. Мать её совсем извела, разбежались мы. А потом мать слегла. Тяжелый удар. Три года я за ней ухаживал. Ушла она полгода назад. Квартиру продать пришлось — долги были большие за медикаменты и помощь врачей. Вот, в городе теперь, на стройке шабашу. Снимаю угол.
Он замолчал, теребя грязную штанину.
— А ты, значит, смогла… Значит, врала мать. Все она врала. Жизнь мне сломала.
К скамейке подошел Сергей, сияющий, с чеком в руках.
— Надь, оформил доставку! Коляска — танк, везде проедет! О, у нас знакомые?
Сергей вопросительно посмотрел на сидящего на корточках мужчину.
— Нет, Сереж, — я тяжело поднялась, опираясь на руку мужа. — Обозналась. Пойдем, мне душно здесь.
Мы пошли к выходу. Я чувствовала спиной взгляд Коли. Тяжелый, липкий взгляд человека, который понял, что собственными руками упустил свое счастье по указке мамы.
— Надь, кто это был? — тихо спросил Сергей, когда мы сели в машину.
— Призрак, — улыбнулась я и положила руку на живот, где один из малышей толкнул меня пяткой. — Просто призрак из прошлой жизни. Поехали домой.
Через два месяца родились наши сыновья. А про Колю я больше никогда не слышала. Говорят, совсем он потерял себя. Но мне было уже все равно. У каждого своя дорога, и каждый сам выбирает попутчиков.
