— Ты совсем с катушек съехал? — Зоя сказала это так, будто словом ударила по столу. — «Столик заказал», «восемь вечера», «не опаздывай». Ты вообще в курсе, что это я себе столик заказала? На свои деньги. На свои нервы. На свою жизнь.
— Зой, ты чего с порога? — Артём стоял в коридоре, уже в куртке, будто готовый к празднику. Улыбка натянутая, как резинка на старых трусах. — Я хотел как лучше. Тебе же нравится туда.
— Мне нравится, когда мужчина платит за свои «как лучше». А не когда он играет в взрослого, а счёт подсовывает мне.
Зоя не разувалась, сумка висела на плече, пальцы сводило от холода — февраль, в подъезде сквозняк, лифт гудит, как старый холодильник.
— Мы же семья, — Артём привычно поджал губы. — Ты опять про деньги.
— А ты опять про «семья». Отличное слово, чтобы ничего не делать. — Она шагнула в комнату, бросила ключи в миску на тумбочке. — Восемь месяцев, Артём. Восемь. Ты не работаешь. И каждый раз у тебя то «пауза», то «поиск себя», то «мне надо восстановиться». Ты восстанавливаешься за мой счёт.
— Не драматизируй, — он тяжело выдохнул, будто она ему давление подняла. — Ты же сама сильная. Тебе всё легко.
— Да? — она даже засмеялась, коротко, злым смешком. — Легко мне было вчера ночью, когда я в приложении банка смотрела списания и думала, где ещё урезать, чтобы ипотеку закрыть и коммуналку оплатить, и чтобы твоя мама не звонила с вопросом: «А почему Артём без нового телефона ходит?»
— Мама тут ни при чём.
— Мама тут всегда при чём.
Он прошёл мимо, задел её плечом и сделал вид, что случайно.
— Ты перегорела, — сказал он уже из комнаты. — Тебе отдых нужен. Вот и ресторан. Я же стараюсь.
— Стараешься? — Зоя вошла следом, поставила сумку на стул так резко, что стул скрипнул. — Ты «стараешься» так же, как ты «искал работу»: лежал и обновлял ленту.
— Я не лежал! — вспыхнул он. — Я… я думал. Планировал.
— Планировал, как потратить мою зарплату.
Она потёрла висок, как будто могла стереть этот разговор, как ошибку в таблице.
— Ладно, — Артём сменил тон на мягкий, сладковатый. — Давай без скандалов. Поедем, посидим нормально. Ты накрутила себя.
— Не поедем. Я устала. И не «накрутила», а проснулась.
— То есть ты просто хочешь меня унизить? — он поднял брови. — Показать, какая ты хозяйка положения?
— Я хочу, чтобы ты был взрослым человеком. Хоть раз.
Она сняла пальто, повесила на крючок и вдруг почувствовала: это не «уют», это клетка, где ей приходится всё держать на плечах.
— И что ты предлагаешь? — он уже раздражался, потому что привычная схема «Зоя ворчит — потом всё равно платит» ломалась.
— Сегодня ты идёшь туда один. И платишь сам.
— С чего бы это?!
— С того бы это, что я не банкомат.
Зоя подошла ближе, тихо, но так, что у него на лице дернулась мышца. — И не мама. Если тебе хочется жить так, как ты живёшь, — живи. Но не на мне.
— Ты вообще понимаешь, что ты творишь? — Артём повысил голос. — Это шантаж.
— Это конец привычного цирка, Артём.
— Да пошла ты… — он осёкся, увидев её взгляд. Она смотрела спокойно. Спокойствие было страшнее крика.
— Иди, — сказала она. — Дверь знаешь где.
Он хлопнул дверью так, что в кухне звякнула чашка. Зоя села на край дивана и несколько минут просто слушала тишину. В доме было слышно, как у соседей сверху кто-то двигал табурет, как батарея щёлкала, как в подъезде кто-то ругался матом. Обычная жизнь. Только ей в этой жизни впервые не надо было подстраиваться.
Телефон пикнул — сообщение от Светланы, бухгалтера:
«Зой, ты домой? Не забудь про акт, и да, у тебя глаза сегодня как у человека, который готов кого-то съесть».
Зоя набрала: «Я сегодня кое-кого не съела. Я его отпустила». И сама удивилась, как легко это написалось.
На следующий день она в обеденный перерыв пошла в банк и открыла отдельный счёт. Девочка-оператор улыбалась дежурно:
— Будете подключать совместный доступ?
— Нет, — Зоя сказала быстро. — Только мне.
— Пароль зададим?
— Да. Сложный.
Она назвала такой набор, который даже сама с первого раза не повторила бы. И почувствовала себя не романтичной, а живой.
Вечером Артём вернулся, как будто ничего не случилось. Скинул обувь, прошёл в кухню, заглянул в холодильник.
— Пустовато, — бросил он.
— Ты заметил? — Зоя не подняла головы от ноутбука. — Можно сходить в магазин. Сам.
— Ты опять начинаешь, — он скривился. — Давай поговорим нормально. Мы взрослые.
— Взрослые — это когда платят за себя и не качают права.
Она закрыла ноутбук. — Садись. Я скажу, ты послушаешь.
— Слушаю, — он сел, но так, будто одолжение делает.
— Первое: мои деньги — мои. Второе: ты либо находишь работу, либо живёшь отдельно. Третье: никакой мамы в наших разговорах. И четвёртое: если ты ещё раз попробуешь сделать из меня виноватую, я даже спорить не буду. Я просто закрываю дверь.
— Ты с ума сошла? — он усмехнулся. — Ты же моя жена.
— Пока да.
Зоя произнесла «пока» без угрозы — просто как факт.
Он встал, прошёлся по кухне, постучал пальцами по подоконнику.
— А если я скажу, что мне сейчас тяжело? Что у меня… кризис?
— Тогда лечись. Работай с этим. Но не на мои деньги и не на моих плечах.
— Ты стала холодной, — он повернулся. — Раньше ты была другая.
— Раньше я была удобной.
Утром позвонила Ирина Петровна. В трубке — знакомый прокурорский голос, как будто Зоя совершила преступление.
— Зоенька, это что за цирк? — без «здравствуйте». — Артём у меня ночевал. Он говорит, ты его выставила.
— Я попросила его уйти, — сказала Зоя. — Временно.
— Ты не имеешь права! Это семья! Это муж!
— Муж — это не мебель, которую я должна содержать.
— Ты всё меряешь деньгами! — Ирина Петровна почти задыхалась от возмущения. — Ты думаешь, мужчина обязан бегать, как лошадь? Ему нужно восстановиться!
— Он восстанавливается восемь месяцев. Вы понимаете, как это звучит?
— Звучит как забота! А ты… ты эгоистка! Ты его ломашь!
— Он сам себя ломает. А вы ему подносите подушку, чтобы мягче было падать.
— Слушай меня внимательно, — голос стал ещё ниже. — Если ты его не пустишь обратно, он подаст на раздел имущества. И половина квартиры — его.
Зоя на секунду прикрыла глаза. Потом сказала ровно:
— Квартира на мне, оформлена до брака. Документы есть. Пусть подаёт.
И добавила, уже не сдерживаясь: — Ирина Петровна, идите лучше воспитывайте своего мальчика, а не меня.
— Как ты разговариваешь?! — визгнула свекровь.
— Как человек, который устал, — Зоя нажала «сброс».
Через неделю тишины в квартире стало слишком много. Тишина не была ласковой — она была честной. Зоя вставала рано, пила кофе у окна, смотрела, как во дворе дворник скребёт снеговую кашу лопатой, как дети тащат санки, как кто-то внизу ругается с парковкой. И впервые за долгое время она слышала не Артёма и его «котик», а себя.
В субботу в десять утра в дверь позвонили так, будто пришли за налогами. Длинно, уверенно, без стыда.
Зоя открыла — на пороге Ирина Петровна. Плащ, пакет из супермаркета, лицо красное от мороза и злости.
— Ну здравствуй, — сказала свекровь и без приглашения прошла внутрь. — Разговор будет.
— Вы не проходите, — Зоя закрыла дверь и встала между коридором и кухней. — Вы гости только по приглашению.
— Не учи меня, — Ирина Петровна бросила пакет на тумбочку. — Ты думаешь, ты победила? Ты думаешь, ты умная? Я адвоката нашла. Ты у меня ещё попляшешь.
— Попляшу? — Зоя улыбнулась уголком губ. — Я в феврале только на льду могу поплясать. Слушаю.
— Ты разрушила семью, — свекровь ткнула пальцем. — Ты выкинула моего сына, как мусор. Он у меня сидит, молчит, глаза пустые. Ты понимаешь, что ты сделала?
— Я перестала платить за его жизнь.
— Ты обязана! — выкрикнула она. — Жена обязана поддерживать мужчину!
— Мужчина — не ребёнок. Если он взрослый, он сам себя поддержит.
— Он чувствительный! Он творческий! — Ирина Петровна заговорила быстрее. — Ему нужна вера!
— Вера — это не перевод денег.
Зоя поставила руки в боки. — Вы хотите, чтобы я его пустила обратно? Пусть приходит с трудовым договором. С первым авансом. С тем, что он хотя бы месяц живёт как человек, а не как турист в отеле «всё включено».
— Ты его унижаешь! — Ирина Петровна шагнула ближе. — Ты всегда его унижала своей зарплатой, своими бумажками, своим «я сама».
— Я «сама», потому что рядом со мной не было «мы». Было «я» и был ваш сын, который умел только брать.
— Ты ещё пожалеешь, — свекровь прищурилась. — Он подаст в суд. И ты останешься ни с чем.
— Хорошо, — Зоя кивнула. — Пусть подаёт.
И добавила спокойно: — Только не орите в моей квартире.
Ирина Петровна отшатнулась, будто её ударили.
— Твоя квартира, да? — прошипела она. — Ну-ну. Посмотрим.
Она резко повернулась, схватила пакет и пошла к двери. На пороге бросила: — Он к тебе вернётся. Потому что ты без него никто.
Дверь закрылась. Зоя стояла и смотрела на замок. Пальцы дрожали. Не от страха — от злости. И от того, что всё ещё больно, хотя она уже решила.
В понедельник к ней на работу пришёл участковый. Молодой, усталый, будто его оторвали от нормальной жизни.
— Зоя Викторовна? — спросил он. — Поступило заявление. Ваш муж говорит, вы его выгнали из жилья.
— Он забыл сказать, что жильё не его? — Зоя достала папку, будто ждала этого с первого дня. — Вот выписка. Вот договор. Вот платежи.
Участковый листал, кивал.
— Ладно. Формально вам всё равно надо явиться, объяснение дать. Для процедуры.
— Я приду, — сказала Зоя. — Я люблю процедуры. Они честнее людей.
В выходные Артём появился у подъезда, как будто это случайность. Стоял, мял перчатки, лицо уставшее, глаза — жалобные.
— Нам надо поговорить, — сказал он.
— Говори, — Зоя держала пакет с мусором и вдруг подумала: как символично. Она реально выносит лишнее.
— Я хочу всё вернуть, — Артём посмотрел ей в лицо. — Я понял. Я был неправ.
— Ты понял или тебе мама объяснила?
— Я сам.
Он проглотил слюну. — Я… я найду работу. Честно. Я устал там, у неё. Она мозг выносит.
— А мне ты восемь месяцев мозг не выносил? — Зоя прищурилась. — Ты просто выносил деньги.
— Не говори так, — он попытался взять её за рукав. — Я тебя любил.
— Любил удобно, — сказала она и аккуратно убрала его руку. — Я не против твоих изменений. Я против того, чтобы проверять их на себе.
— Ты жестокая стала.
— Я стала трезвая.
Он стоял ещё секунду, потом кивнул и отошёл. А через несколько дней пришла повестка: суд. Артём всё-таки подал иск.
Зоя долго смотрела на бумагу, потом сказала вслух в пустой кухне:
— Ну вот и финальная серия.
И начала собирать документы так же спокойно, как собирают отчёт — без истерик, но с внутренним холодом. А за окном февраль продолжал делать своё: серое небо, грязный снег у бордюров, маршрутки, люди в капюшонах. И в этой серости вдруг особенно ясно было: дальше будет только жёстче.
…Во вторник утром она вышла из дома раньше, чтобы успеть без спешки. И, уже спускаясь по лестнице, услышала за спиной знакомые шаги — быстрые, нервные. Она ещё не обернулась, а уже знала, кто это.
— Зоя! — Артём догнал её на площадке. — Подожди. Мы можем всё решить без суда. Давай… поговорим по-человечески.
Она медленно повернулась, и разговор продолжился — уже на ходу, в морозном подъезде, где каждый звук отдавался эхом.
— По-человечески? — Зоя усмехнулась. — Ты сейчас серьёзно? По-человечески — это было бы не подавать на меня в суд, Артём.
— Я не хотел, — он задыхался не от бега, а от паники. — Это мама… она сказала, что иначе ты вообще меня выкинешь из жизни.
— Мама сказала.
Зоя спустилась ещё на ступеньку ниже, чтобы быть с ним на одном уровне. — Слушай, а у тебя хоть один поступок есть, который сделал ты, а не «мама сказала»?
— Зой, ну не начинай, — он растерянно улыбнулся. — Мы же были вместе. Ты же… ты же меня знаешь.
— Я тебя знаю слишком хорошо, — тихо сказала она. — Поэтому и не хочу обратно.
— Но я исправлюсь! — он поднял голос, будто громкостью можно было вернуть прошлое. — Я работу уже смотрю. Я резюме обновил.
— Ты «обновлял» резюме и летом, — Зоя пошла к выходу из подъезда. — И осенью. И в декабре. Потом у тебя были «праздники — не время». Теперь у тебя «суд — не время». Всегда не время. Только тратить — время есть.
— Ты вообще слышишь себя? — Артём вспыхнул. — Ты как робот! У тебя всё цифры!
— А у тебя всё «чувства». Только почему-то чувства у тебя всегда на мою карту ложатся.
Они вышли на улицу. Воздух был мокрый, тяжёлый, снег под ногами чавкал. На лавочке у подъезда бабки обсуждали чьи-то долги и чью-то беременность, как новости федерального канала.
— Зоя, — Артём шагнул ближе, загородил ей путь. — Мне реально плохо без тебя.
— Тебе плохо без моего комфорта, — отрезала она. — Без тёплой квартиры, без оплаты, без того, что можно ничего не решать.
— Ты злая.
— Я честная.
— Ладно… — он сглотнул, голос упал. — Тогда в суде увидимся.
И вдруг добавил: — Только помни, что ты сама это выбрала.
— Да, — кивнула Зоя. — Наконец-то.
В коридоре суда пахло мокрыми куртками, бумагой и дешёвым кофе из автомата. Люди сидели на лавках — кто с папками, кто с пакетами, кто с детьми. У каждого своя беда, и все одинаково усталые.
Ирина Петровна появилась, как всегда, эффектно: плащ расстёгнут, губы яркие, взгляд как прожектор.
— А, пришла, — сказала она, не здороваясь. — Ну что, готова отвечать?
— Я готова давно, — Зоя поправила воротник пальто. — Я просто раньше не хотела.
— Ты думала, мы шутим? — свекровь наклонилась к ней, почти шипя. — Ты думала, ты одна такая умная? Артём — мой сын. Я его не дам утопить.
— Он не тонет, — ответила Зоя. — Он просто не хочет плыть.
— Ты его довела! — Ирина Петровна повысила голос так, что люди обернулись. — Он был нормальный! А с тобой он стал как выжатая тряпка!
— С мамой у него всегда будет кто-то виноват, — сказала Зоя спокойно. — Только не он сам.
Артём стоял чуть позади, мял в руках телефон, делал вид, что ему всё равно, но глаза бегали.
— Зоя… — тихо начал он. — Давай без грязи.
— Грязь ты принёс сам, — ответила она. — Иск — это не «разговор».
Их позвали. Судья оказалась женщиной с усталым лицом, но с таким взглядом, что сразу было ясно: спектакль тут не пройдёт.
— Дело о разделе имущества, — сухо произнесла судья. — Истец, изложите требования.
Артём встал, кашлянул.
— Мы были в браке семь лет. Всё наживали вместе. Я считаю, что имею право на часть… — он запнулся, глянул на мать, та едва заметно кивнула. — На часть квартиры.
— Основание? — спросила судья.
— Мы вели общее хозяйство.
— Документы о вложениях? — судья подняла бровь.
— Документов… нет. Но я… я вкладывался… — Артём нервно улыбнулся. — Я делал ремонт… помогал…
Зоя не выдержала и тихо сказала:
— Он выбирал, какой сериал включить.
Судья посмотрела на неё, но без раздражения — скорее с интересом.
— Ответчица, ваше пояснение.
Зоя встала. Папка в руках была тяжёлая, как кирпич, но голос — ровный.
— Квартира приобретена мною до брака, оформлена на меня. В покупке истец не участвовал. Платежи по ипотеке, коммунальные, содержание — всё на мне. Я принесла выписки и договоры.
Она положила бумаги на стол. — Кроме того, последние восемь месяцев истец не работал. Расходы по семье он не закрывал.
Ирина Петровна вскочила:
— Можно мне? Я мать! Я знаю!
— Вы не сторона, — сухо сказала судья. — Но можете кратко, если есть факты.
— Факты?! — Ирина Петровна всплеснула руками. — Факт в том, что эта женщина холодная! Она давила моего сына! Она унижала его! Он творческий, ему нужна поддержка, а не вот эти её… отчёты!
— Поддержка — это не когда ты сидишь на шее, — перебила Зоя. — Поддержка — это когда двое. А у нас был один взрослый и один вечный подросток.
— Ты сама виновата! — выкрикнула Ирина Петровна. — Ты его приучила! Ты всё делала сама — вот и получай!
— Я делала сама, потому что иначе всё разваливалось, — сказала Зоя. — И я больше так не хочу.
Судья листала документы, задавала короткие вопросы. Артём путался. Ирина Петровна пыталась вставить эмоции вместо аргументов.
— Суд удаляется для вынесения решения, — сказала судья наконец.
Ожидание было минут пятнадцать, но Зое казалось — час. Артём ходил по коридору, Ирина Петровна шептала ему на ухо, как тренер перед боем.
— Запомни: ты страдал. Ты был подавлен. Она тебя выжала, — шипела она.
— Мам, хватит, — Артём устало отмахнулся.
— Не «хватит»! — свекровь схватила его за рукав. — Ты мужчина или кто? Ты должен взять своё!
Зоя смотрела на них и думала: вот оно, настоящее — не любовь, не семья, а вечная связка «мама и сын», где жене отведено место кошелька и обслуживающего персонала.
Судья вернулась.
— В удовлетворении иска отказать. Квартира остаётся в собственности ответчицы.
Ирина Петровна побледнела, потом покраснела.
— Это что?! — закричала она. — Это… да вы что творите!
— Прошу соблюдать порядок, — судья даже не повысила голос, но Ирина Петровна притихла на секунду, как школьница.
Артём подошёл к Зое уже в коридоре, когда люди расходились.
— Подожди, — сказал он, и голос у него дрожал. — Зоя, правда… я могу измениться. Я найду работу. Я… я всё понял.
— Ты понял, что проиграл, — ответила она. — Это разные вещи.
— Я тебя любил, — он сказал это громче, будто хотел, чтобы кто-то услышал.
— Если любил — отпусти, — Зоя посмотрела прямо. — Не тяни меня обратно в свою яму.
— А куда мне теперь? — в его голосе появилась злость, как у ребёнка, которому не дали игрушку. — Что мне делать?
— Взрослеть, — спокойно сказала она. — Своими руками. Без моей карты. Без маминого контроля. Сам.
— Ты жестокая.
— Я устала быть удобной, — сказала Зоя. — Всё.
Она развернулась и пошла к выходу.
— Зоя! — крикнул он вслед. — Ты ещё пожалеешь!
Она не обернулась.
На улице было мокро и тепло по-февральски, когда снег не падает хлопьями, а висит в воздухе сыростью. Машины шуршали по каше, люди спешили, пряча лица в шарфы.
Зоя вышла из здания суда, остановилась у ступенек, вдохнула. Это не было счастьем. Это было — как снять тесную обувь, в которой ходил годами, потому что «так надо».
Телефон завибрировал. Сообщение:
«Зоя, привет. Это Алексей, мы пересекались на конференции в Питере. Я тут нашёл твою презентацию — мощно. Если будешь в Москве, давай кофе?»
Зоя прочитала дважды. Улыбнулась не широко — уголком губ. И вдруг поняла: внутри нет пустоты. Есть место. Для неё самой. Для нормальной жизни, где никто не вытягивает из неё силы, а потом ещё обвиняет.
— Почему нет, — сказала она вслух, как будто сама себе разрешила.
Она убрала телефон в карман, подтянула шарф и пошла к остановке. Снег под ногами хлюпал, маршрутка подъезжала, водитель ругался с кем-то через окно. Обычная Россия, обычный февраль. Только у Зои теперь было одно редкое чувство — спокойное, твёрдое: это её жизнь. И она её больше никому не отдаст.
