Стефания Юрьевна любила деньги трепетной, но безответной любовью. Особенно она любила чужие деньги, считая их несправедливо распределённым ресурсом, который срочно нужно перенаправить в русло её личного комфорта. Моя свекровь была женщиной-праздником, если под праздником понимать внезапный визит налоговой инспекции в разгар рабочего дня.
— Ирочка, душа моя, — пропела она, возникая в дверях нашей прихожей с грацией, идущей на таран. — У меня дома — шаром покати, мышь повесилась и оставила предсмертную записку о голоде. А Аркаша говорил, ты борщ сварила?
Я вздохнула. Мой муж, Аркадий, стоял за спиной матери и делал знаки, которые на языке сурдоперевода означали бы: «Терпи, я куплю тебе остров».
— Проходите, Стефания Юрьевна, — я изобразила улыбку, которой можно было бы колоть орехи. — Борщ есть.
Свекровь уселась за стол так, словно это был трон Екатерины II. Пока она уничтожала стратегические запасы сметаны, у неё созрел план.
— Ирочка, — начала она, вытирая губы салфеткой с аристократической небрежностью. — Я тут подумала… Пока я у вас, сбегаю-ка я в магазин внизу. Аркашечка, сынок, дай маме денежку, я хлебушка куплю и молока. А то домой вернусь — и чаю не с чем попить.
Аркадий полез в карман, но наличных не оказалось.
— Мам, я пустой. Ир, у тебя есть наличка?
— Нет, — честно ответила я. — Только карта.
Глаза Стефании Юрьевны хищно блеснули, как у чайки, завидевшей бутерброд с икрой.
— Так дай карту, милая! Я мигом. Одна нога здесь, другая там. А пин-код какой? Вдруг терминал запросит? Я только хлебушек и кефирчик. Самый дешёвый, «Красная цена», я же экономная.
Я посмотрела на мужа. Аркадий кивнул: мол, дай, проще откупиться, чем слушать лекцию о чёрствости детей. Я протянула пластик и продиктовала цифры.
— Только, пожалуйста, чек сохраните, — сказала я.
— Обижаешь! — фыркнула свекровь, выхватывая карту с ловкостью фокусника. — Я бывший бухгалтер, у меня каждая копейка на учете!
Она ушла. Я включила чайник. Через сорок минут телефон на столе коротко звякнул. СМС от банка.
Я открыла сообщение и почувствовала, как брови ползут на затылок, пытаясь спрятаться в волосах. Списание: 5 800 рублей. Магазин косметики и парфюмерии «Золотая Орхидея».
— Аркаша, — позвала я мужа спокойным, но очень выразительным тоном. — Твоя мама, кажется, перепутала хлебный отдел с салоном красоты.
Муж подошел, глянул на экран. Его лицо окаменело.
— Кефирчик, значит? — процедил он. — «Красная цена»?
Через полчаса дверь открылась. Стефания Юрьевна вплыла в квартиру, благоухая духами (видимо, тестерами, которыми она щедро полилась в магазине) и неся в руках крошечный, почти микроскопический пакетик.
— А вот и я! — возвестила она. — Очереди — жуткие! Кассиры — хамы!
Она положила карту на тумбочку.
— Стефания Юрьевна, — я вышла в коридор, скрестив руки на груди. — А где чек? Или хлеб нынче пекут с золотым напылением?
Свекровь лихо закатила глаза.
— Ой, Ира, ты такая мелочная! Ну какой чек? Я его в урну выбросила, он мне руки пачкал.
— Мама, — голос Аркадия прозвучал как удар молотка судьи. — Ты потратила почти шесть тысяч. На хлеб?
Стефания Юрьевна замерла. На секунду в её глазах мелькнула паника, но она тут же взяла себя в руки. Актриса умирает последней.
— Аркаша, как тебе не стыдно считать копейки матери! — воскликнула она, прижимая руку к груди (не к сердцу, а чуть правее, где, видимо, находилась совесть, если бы она была). — Я купила себе крем! Один-единственный крем! Омолаживающий! Вы же хотите, чтобы ваша мать выглядела достойно? Или вы хотите, чтобы я превратилась в старуху и пугала внуков?
— У вас нет внуков, — заметила я.
— Вот именно! Потому что я выгляжу слишком молодо для бабушки! — парировала она с логикой, достойной премии Дарвина. — И вообще, инфляция, Ирочка! Ты экономист, должна понимать. Деньги обесцениваются, а красота вечна!
— Инфляция, Стефания Юрьевна, — мягко сказала я, — это процесс обесценивания валюты, а не процесс исчезновения совести. Покупка несогласованная. Верните деньги или верните крем.
— Крем я уже вскрыла! — торжествующе заявила она. — И мазнула! Всё! Товар возврату не подлежит. И вообще, считайте это подарком мне на прошедший День взятия Бастилии.
Она прошествовала на кухню, уверенная в своей победе. Аркадий хотел пойти за ней, но я остановила его жестом.
— Подожди, — шепнула я. — Не сейчас. Она хочет скандала, чтобы выставить нас жадинами. Мы пойдем другим путём.
Вечером выяснилось, что Стефания Юрьевна решила не уезжать («У меня давление!») и заночевать у нас. А на следующий день она, пользуясь тем, что мы на работе, пригласила в гости свою сестру, тетю Люду, и мою маму, чтобы устроить «маленькие посиделки».
Я узнала об этом, вернувшись пораньше. В гостиной сидели три дамы. Моя мама выглядела растерянной, тетя Люда — завистливой, а Стефания Юрьевна сияла.
На столе стояла та самая баночка крема. Люксовый бренд. Золотая крышка.
— Да, девочки, — вещала свекровь, жестикулируя. — Решила себя побаловать. Дети-то сейчас экономят всё в кубышку. А я говорю: живём один раз! Вот, купила себе чудо-средство. Пять тысяч, представляете? Но эффект мгновенный! Аркаша, конечно, бурчал, но я сказала: «Я это заслужила!».
Она выставляла себя богатой гранд-дамой, а нас с мужем — скупердяями. Тетя Люда с придыханием трогала баночку.
— Шикарно, Стеша. А говорят, у тебя пенсия маленькая…
— Главное — уметь распоряжаться финансами! — наставительно подняла палец свекровь. — Финансовая грамотность — это, знаете ли, талант. Вот Ира, например, — она заметила меня в дверях, но не смутилась, — Ира у нас всё копит, всё откладывает. Скучно!
Я вошла в комнату. Улыбка моя была лучезарной, как радиация.
— Добрый вечер, дамы. Стефания Юрьевна, какой прекрасный лекторий вы тут устроили. Тема лекции: «Как тратить чужие деньги и чувствовать себя Рокфеллером»?
— Ой, ну что ты начинаешь при людях, — поморщилась свекровь. — Вечно ты всё портишь своим материализмом.
Я подошла к столу.
— Мама, — обратилась я к своей матери. — А вам Стефания Юрьевна рассказала, каким именно финансовым инструментом она воспользовалась? Это называется «беспроцентный займ без ведома кредитора». Или, в простонародии, кража.
В комнате повисла тишина. Тетя Люда убрала руку от крема.
— Что ты несёшь! — взвизгнула свекровь, краснея пятнами. — Я взяла в долг! Я бы отдала!
— Правда? — я достала из сумки распечатанный скриншот банковской выписки (я подготовилась). — Вот чек. 5800 рублей. С моей карты. Которая была выдана на хлеб. Стефания Юрьевна, вы же бывший бухгалтер. Давайте сведем дебет с кредитом. Вы утверждаете, что купили это на свои, демонстрируя свою состоятельность. Но транзакция прошла с моего счёта. Получается, вы либо лгунья, либо воровка. Выбирайте статус, который вам больше к лицу.
— Ты меня позоришь! — свекровь вскочила, опрокинув чашку. — Аркадий! Где Аркадий?! Пусть он уймёт свою жену!
— Я здесь, мама, — Аркадий вошел в комнату. Видимо, он стоял в коридоре и слышал всё. Он был спокоен, как удав, который давно переварил кролика и теперь смотрит на мир философски.
Он подошел к столу, взял баночку с кремом и повертел её в руках.
— Хороший крем, — сказал он. — Дорогой.
— Вот! — обрадовалась Стефания Юрьевна. — Скажи ей! Мать имеет право…
— Мать имеет право на уважение, а не на воровство, — оборвал её муж. — Мама, ты устроила спектакль. Ты пригласила гостей, чтобы похвастаться покупкой за счет Иры, и при этом выставила нас жмотами. Это не финансовая грамотность, это мошенничество на доверии.
Свекровь открыла рот, чтобы выдать очередную тираду про «я тебя рожала», но Аркадий поднял ладонь.
— Хватит. Цирк уехал. Клоуны остались, но билеты аннулированы. Тетя Люда, — он повернулся к сестре матери, — этот крем мама не покупала. Она взяла карту Иры обманом.
Тетя Люда, женщина простая и прямая, как рельса, хмыкнула:
— Ну, Степк, ты даешь. А мне заливала, что акции «Газпрома» продала. Тьфу.
Лицо Стефании Юрьевны пошло пятнами. Её публичный триумф превратился в публичную порку.
— Я сейчас же уйду! — взвизгнула она. — Ноги моей здесь не будет!
— Будет, мама, — сказал Аркадий. — Ровно до тех пор, пока ты не вернешь долг. У тебя завтра пенсия приходит? Вот и переведешь Ире 5800. Иначе я забираю крем.
— Забирай! — она швырнула баночку на диван. — Подавитесь! Мазать я буду, а вы потом попрекать? Не нужен мне ваш крем!
— Отлично, — я перехватила инициативу. — Крем слегка б/у, так что я его себе не оставлю. Но и деньги терять не намерена. Стефания Юрьевна, поскольку вы его вскрыли, товарный вид потерян. Вы его выкупаете. Сейчас.
— У меня нет денег на карте! — взвыла она.
— Есть, — спокойно сказал Аркадий. — Я на той недели тебе переводил на лекарства. Пять тысяч. И тысяча у тебя была. Открывай приложение.
Свекровь поняла, что попала в тиски. С одной стороны — разъяренная невестка, с другой — непреклонный сын, а с третьей — позор перед родней. Она дрожащими руками достала телефон.
— Вы… вы меркантильные чудовища, — шипела она, тыкая в экран. — Родную мать на счетчик поставили…
— Перевела? — спросил Аркадий, когда телефон пиликнул.
— Да! Подавитесь!
— Вот и славно, — я проверила баланс. Деньги пришли. — Крем можете забрать. Он теперь официально ваш. Пользуйтесь, молодейте. Только помните, Стефания Юрьевна: морщины можно замазать, а репутацию — нет.
Свекровь схватила баночку, сунула её в сумку и вылетела из квартиры, даже не попрощавшись с гостями. Тетя Люда неловко кашлянула.
— Ирочка, ты уж прости её. Дура она старая. Но крем-то хоть хороший?
— Не знаю, тетя Люда, — улыбнулась я, наливая ей свежего чая. — Но судя по тому, как быстро Стефания Юрьевна бежала к лифту, он ещё и бодрости придает.
Мы сидели на кухне, пили чай. Аркадий обнял меня за плечи.
— Ты как? — спросил он тихо.
— Нормально, — ответила я. — Знаешь, я поняла одну вещь. Наглость — это не счастье. Наглость — это кредит, который однажды придется отдавать с огромными процентами. И сегодня коллекторами были мы.
Аркадий усмехнулся.
— Больше она карту не попросит.
— Попросит, — уверенно сказала я. — Но в следующий раз я дам ей не банковскую карту, а дисконтную. В библиотеку. Пусть обогащается духовно, это бесплатно.
В квартире воцарился мир. А крем, говорят, и правда хороший. Стефания Юрьевна потом всем соседкам рассказывала, что сын подарил. Но мы-то знали цену этому «подарку» — ровно 5800 рублей и один испорченный вечер, который того стоил.
