Нина Сергеевна появилась в шесть вечера. Без предупреждения – как обычно. С двумя сумками, в которых что-то шуршало и громыхало, словно она собиралась не в гости, а на переезд.
– Ну что, открывай, – бросила она вместо приветствия, когда Аля распахнула дверь. – Руки заняты, видишь?
Аля видела. Ещё как видела. И сумки видела, и взгляд свекрови – оценивающий, цепкий, такой, каким обычно смотрят на чужую территорию перед захватом.
– Здравствуйте, Нина Сергеевна, – выдохнула Аля, отступая в сторону.
Свекровь прошла в квартиру, как танк на парад. Тяжело. Не оглядываясь.
– Опять у тебя в прихожей бардак, – констатировала она, сбрасывая туфли и критически оглядывая коврик. – Пылесосишь хоть иногда?
Аля молчала. Пылесосила она вчера. Но объяснять это было бесполезно – свекровь всё равно нашла бы что-то ещё.
– Серёжа дома? – спросила Нина Сергеевна, уже направляясь на кухню.
– В душе, – ответила Аля и подумала: как удачно.
Потому что муж в таких случаях обладал удивительным талантом – растворяться. Просто исчезать. То в душ, то в магазин, то на балкон – по срочному делу. А она оставалась один на один со свекровью, которая входила в дом, как ветер в открытую дверь – нагло, стремительно и без спроса.
На кухне Нина Сергеевна начала немедленно. Открыла холодильник, поцокала языком:
– Опять одни йогурты. Серёжа худой весь, а ты его чем кормишь? Травой?
Аля прислонилась к дверному косяку и смотрела. Просто смотрела – как свекровь перебирает её продукты, как морщится, заглянув в кастрюлю с супом, как достаёт из сумки какие-то контейнеры.
– Вот, – объявила Нина Сергеевна, выставляя на стол три судочка. – Котлеты. Нормальные, мясные, не твои куриные. Серёжа любит настоящую еду.
– Спасибо, – сказала Аля ровно.
– И кашу гречневую привезла. С маслом. Будете нормально ужинать хоть раз.
Хоть раз. Аля улыбнулась – так, чтобы не заметили.
– Посуда у тебя стоит неправильно, – свекровь уже открыла шкаф. – Тарелки надо вот так, а кружки – отдельно. Сейчас переставлю.
И начала переставлять.
Аля стояла и наблюдала. Спокойно. Почти отстранённо – будто смотрела кино. Про чужую жизнь.
Пусть, – подумала она. – Сегодня – пусть.
Потому что сегодня она решила кое-что проверить.
Серёжа вышел из душа ровно через двадцать минут. Волосы влажные, взгляд виноватый – он уже всё понял по голосу матери на кухне.
– Мам? – произнёс он неуверенно, останавливаясь в дверях. – Ты надолго?
– На вечер, Серёженька, – Нина Сергеевна обняла сына, не выпуская из рук половник. – Соскучилась. Решила проведать. Ты похудел!
– Да нет, мам, всё нормально.
– Нормально! – свекровь всплеснула руками. – Посмотри на себя! Рубашка висит! Аля, ты его кормишь вообще?
Аля стояла у окна и молчала. Смотрела, как муж ёжится, как прячет глаза, как ищет спасительную фразу – и не находит. Как обычно.
– Мам, мы нормально едим, – буркнул он. – Честно.
– Нормально, – Нина Сергеевна фыркнула и полезла в холодильник снова. – Вот что нормально – три йогурта и пачка сыра? Это еда для мужчины?
Аля усмехнулась.
– Садитесь ужинать, – скомандовала свекровь, уже раскладывая по тарелкам котлеты. – Алечка, доставай хлеб. Белый. Серёжа чёрный не любит.
Аля достала. Белый. Хотя Серёжа последние полгода ел именно чёрный – сам просил. Но спорить она не стала.
– Вилки где? – Нина Сергеевна открыла ящик, поцокала языком. – Опять всё вперемешку. Как ты находишь что-то в этом бардаке?
– Как-то нахожу, – тихо сказала Аля.
– Надо разложить по отсекам, – свекровь уже вытаскивала приборы, раскладывала на столе. – Вот ложки отдельно, вилки отдельно, ножи…
Аля ничего не сказала. Просто села за стол и наблюдала.
За ужином Нина Сергеевна не замолкала ни на минуту. Рассказывала про соседку тётю Валю, которая развелась – «вот дура, в её-то годы», про внука подруги – «уже женился, а Серёжа всё без детей», про цены в магазинах – «грабёж, да и только».
Серёжа кивал, жевал котлету, изредка вставлял: «Ага», «Да, мам», «Точно».
Аля молчала.
– Алечка, ты чего такая тихая? – спохватилась свекровь. – Обиделась? Да я ж не со зла! Просто хочу помочь. Навести порядок.
– Всё хорошо, Нина Сергеевна, – Аля улыбнулась. – Ешьте.
– То-то, – свекровь снова повернулась к сыну. – Серёж, а у вас в комнате шторы висят ещё те, старые?
– Да, мам.
– Безобразие! Надо менять! Я новые привезу на следующей неделе. И покрывало. У вас покрывало вообще какое-то страшное.
Аля отпила воды.
Интересно, – думала она. – Очень интересно.
Когда ужин закончился, Нина Сергеевна принялась мыть посуду – несмотря на протесты. Слабые, впрочем. Серёжа уткнулся в телефон – как обычно, когда нарастало напряжение.
А Аля стояла в дверях кухни и наблюдала, как свекровь командует в её доме. Как распоряжается. Как чувствует себя хозяйкой.
И копила каждое слово. Каждый жест. Для разговора, который состоится позже.
В десять вечера Нина Сергеевна устроилась на диване – так, будто собиралась остаться.
– Серёж, подушку дай, – попросила она. – Спина затекла.
Серёжа метнулся за подушкой.
– Алечка, чайку бы, – свекровь откинулась на подушки. – С печеньем. У тебя ведь есть печенье?
– Есть, – Аля встала. Пошла на кухню. Поставила чайник.
«Спокойно, – говорила она себе. – Ещё немного. Ещё чуть-чуть».
Принесла чай. Печенье. Села обратно в кресло.
– Вкусно, – Нина Сергеевна прихлебывала, хрустела. – Знаешь, Серёж, я тут подумала. Завтра пораньше встанем, переставим мебель. А то у вас тут совсем неуютно.
Аля замерла. Чашка застыла на полпути к губам.
– Как это завтра? – Серёжа поднял глаза от телефона.
– Ну да. Я же ночую, – свекровь сказала это так естественно, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. – Поздно уже. Не поеду я в такое время через весь город. Постелите мне здесь, на диване.
Тишина такая, что слышно было, как свекровь жуёт печенье.
– И вообще, – продолжила Нина Сергеевна, – надо шкаф в спальне разобрать. Я посмотрела – там бардак страшный. Вещи как попало висят. Завтра займёмся.
– Нина Сергеевна, – Аля поставила чашку на стол. Медленно. Аккуратно. – Вы не ночуете.
Свекровь подняла брови:
– Что?
– Вы не ночуете, – повторила Аля. – И завтра не приедете. И шкаф мой разбирать не будете. И мебель не переставите.
Воздух в комнате сгустился. Серёжа побледнел.
– Алечка, ты чего? – Нина Сергеевна нервно рассмеялась. – Я же не со зла. Просто хочу помочь!
– Не надо мне помогать, – Аля говорила тихо, но каждое слово падало, как камень. – Это моя квартира. Мой дом. Мои вещи. Мой порядок. И мой муж, между прочим.
– Серёжа! – свекровь повернулась к сыну. – Ты слышишь, как она со мной?!
Серёжа молчал. Смотрел в пол.
– Я разрешила всё, что вы делали сегодня. Чтобы посмотреть.
– Что посмотреть?! – Нина Сергеевна вскочила. – Что ты себе позволяешь?!
– Посмотреть, как далеко вы зайдёте, – Аля встала тоже. Ровно. Спокойно. – И посмотреть, что сделает мой муж. Когда его мама ведёт себя в нашем доме, как хозяйка. Он что-то сказал? Возразил? Защитил меня хоть раз?
– Аль, – Серёжа поднял голову. Глаза виноватые, растерянные. – Ну зачем ты.
– Зачем? – Аля усмехнулась. – А зачем ты молчал весь вечер? Зачем прятался в душе, когда твоя мама пришла? Зачем разрешил ей разгромить мою кухню? Назвать мою еду травой? Объявить, что она здесь ночует – даже не спросив?
– Она же мать, – пробормотал Серёжа.
– Да, – кивнула Аля. – Твоя мать. Не моя. И если ты хочешь, чтобы она распоряжалась в твоей жизни – пожалуйста. Только решай: либо это будет здесь, в моей квартире, и тогда я ухожу. Либо ты все-таки вспомнишь, что тебе сорок пять лет, и скажешь своей маме два простых слова: «хватит» и «нельзя».
Нина Сергеевна схватила сумку:
– Я не останусь здесь слушать эти оскорбления!
– И не надо, – Аля подошла к двери. Открыла. – Это был последний вечер, Нина Сергеевна. Когда со мной разговаривали, как с прислугой.
Свекровь вылетела в коридор, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла.
А Аля закрыла за ней на замок.
И повернулась к мужу.
Серёжа сидел на диване – скукоженный, бледный, с телефоном в руках, на который он даже не смотрел.
– Ты чего наделала, – выдохнул он.
– Я? – Аля прислонилась к двери. – Это я наделала?
– Она же обиделась! Теперь не знаю, как с ней разговаривать.
– А со мной? – Аля шагнула вперёд. – Со мной ты как будешь разговаривать? Или тебе проще молчать? Как ты всегда делаешь?
Серёжа поднял голову. Глаза растерянные, испуганные – как у ребёнка, которого поймали на плохом поступке.
– Аль, ну она же не со зла. Просто привыкла.
– Привыкла, – повторила Аля. – Да. Она привыкла командовать. А ты привык прятаться. И я, кстати, тоже привыкла – молчать. Чтобы «не было скандала». Чтобы «все были довольны».
Она села. Смотрела прямо в глаза.
– Только вот все никогда не были довольны. Твоя мама недовольна мной. Я недовольна ею. А ты вообще не в теме, потому что прячешься.
– Я не прячусь.
– Серёжа, – Аля вздохнула. – Ты сорок минут просидел в душе. Весь ужин молчал. Когда она объявила, что остаётся ночевать – ты в телефон уткнулся. Это называется «не прячусь»?
Серёжа смотрел в пол.
– Я не знаю, что делать, – сказал он тихо. – Она моя мать.
– А я кто? – Аля наклонилась вперёд. – Я кто, Серёж? Квартирантка? Подруга? Или всё-таки жена?
– Жена, конечно.
– Тогда выбирай, – сказала Аля просто. – Прямо сейчас. Либо ты на моей стороне – и тогда мы вместе, и твоя мама ведёт себя как гость, а не хозяйка. Либо ты на её стороне – и тогда живёшь, как она скажет. Но уже без меня.
– Аль, ты чего. Это же ультиматум!
– Да, – кивнула Аля. – Ультиматум. Потому что мне сорок три. И я устала быть удобной. Устала делать вид, что всё нормально, когда твоя мать переставляет посуду в моей кухне и называет мою еду травой.
Она встала. Прошла на кухню. Налила воды.
– Думай, – сказала она, не оборачиваясь. – Только недолго. Потому что в следующий раз, когда твоя мама войдёт сюда как хозяйка, меня здесь уже не будет.
И впервые за много лет Аля почувствовала себя хозяйкой не только квартиры, но и собственной жизни.
