— Ты вообще с ума сошёл? — Мария даже не сразу поняла, что кричит, потому что голос у неё звучал слишком ровно. Так бывает, когда внутри не эмоции, а холодная злость, как железо после морозилки. — Ты перевёл триста тысяч. Без меня. Со счёта. Нашего.
Павел стоял у кухонного стола в куртке, будто специально не раздевался — как на допрос пришёл, а не домой. В руке — телефон, на экране ещё светилась банковская смс. Он не успел ни спрятать, ни закрыть. Да и зачем — он, похоже, заранее приготовил себе оправдание, как человек, который знает: на месте преступления его всё равно поймают, так пусть хотя бы речь будет уверенная.
— Маша, ты сейчас заведёшься и начнёшь… — он почесал шею и отвёл глаза к окну, где по стеклу ползли мутные полосы от снега. — Давай спокойно.
— Спокойно? — Мария медленно поставила кружку на стол. Чай остыл, и он был противным — как разговоры в их квартире в последние месяцы. — Павел, ты тайком снял триста тысяч. Это не “спокойно”. Это называется совсем по-другому.
— Ты драматизируешь, — выдохнул он, и в этом “драматизируешь” было всё: и раздражение, и попытка уменьшить её до “истерички”, и знакомая мужская привычка делать вид, что женщина просто не умеет мыслить рационально.
Мария смотрела на него и вдруг отчётливо поняла: он давно перестал её бояться потерять. Не то чтобы любить — бояться. Он боялся её реакции, да. Но не последствий. Вот это и было страшнее всего.
— На кого? — спросила она. — Не изображай из себя человека, который забыл, куда отправил деньги. На кого, Паша?
Павел не сразу ответил. Он походил по кухне, открыл холодильник, постоял, как будто надеялся найти там готовое решение. Взял бутылку воды, закрыл обратно. Шумно. Демонстративно. Раньше он так делал, когда хотел показать, что “не он виноват, обстоятельства”.
— На Игоря, — наконец сказал он. — И да, я понимаю, что ты сейчас начнёшь…
— Я начну? — Мария коротко усмехнулась. — Ты уже “начал”. Ты меня поставил перед фактом. Как обычно: сначала делаешь, потом объясняешь, почему я должна понять. Только вот беда: я уже всё поняла.
Он сел. Стул скрипнул так жалко, будто мебель тоже устала от их жизни.
Мария вспомнила, как год назад они вдвоём сидели на этой же кухне и радовались первому накопленному “круглому” числу. Тогда Павел даже приобнял её, сказал: “Ещё немного — и мы вылезем из этой съёмной клетушки”. Она тогда поверила. Она вообще много во что верила, потому что иначе пришлось бы признать: в браке можно жить рядом с человеком и не быть командой.
— У него реально всё плохо, — Павел попытался говорить мягко, почти по-деловому. — Это не просто “ну задолжал”. Там давление. Ему звонят. Угрожают.
— И ты решил, что самый правильный способ — сделать так, чтобы плохо стало нам? — Мария подняла брови. — Мы год копили. Год. Я брала подработки, ты помнишь? Я приходила в десять вечера и валялась на диване, как тряпка, потому что надо было “на будущее”. Так вот, будущее ты отдал Игорю. И даже не спросил меня.
Павел дёрнул плечом.
— Мы же семья. У нас общее.
— Ага, — Мария кивнула. — Тогда почему решение принимал только ты? “Общее” у вас получается очень выборочно: деньги общие, а власть — твоя.
Он поднял глаза, и Мария увидела в них не стыд, а злость — ту самую, которую люди испытывают, когда их поймали на некрасивом. Злость не на себя — на того, кто заметил.
— Ты стала какая-то… — он запнулся, как будто подбирал слово, которое можно произнести и не выглядеть последним негодяем. Не получилось. — Холодная.
— Спасибо, — сказала Мария. — Если я холодная, то ты что? Тёплый вор?
— Не смей так говорить. — Павел резко выпрямился. — Это мой брат.
— И? — Мария прислонилась к столешнице. — Я тебе кто?
Он молчал. В этот момент ей захотелось ударить его. Не потому что она такая “вспыльчивая”, а потому что тело иногда просит простого решения. Но Мария давно жила головой — и голова подсказывала: ударить — это облегчение на минуту. А потом останется та же реальность, только грязнее.
— Он влип, — Павел заговорил быстрее, будто убеждал не её, а себя. — Понимаешь? Там проценты, там люди… Маша, ему реально могли…
— Подожди, — перебила она. — “Влип” — это когда упал в яму на дороге. А Игорь не “влип”. Он туда сам залез, сам крышку закрыл и ещё подписался, что “так и надо”. И каждый раз ты открываешь эту крышку за нас обоих.
Павел зло фыркнул.
— Ты ничего не понимаешь. И вообще… — он сделал паузу и бросил, как гранату: — Ты эгоистка. Тебе плевать на чужую беду.
Мария чуть наклонила голову.
— Чужую — нет. Твою — уже начинаю сомневаться. — Она подошла ближе. — Слушай внимательно. Я не против помогать. Я против того, что меня ставят в позицию кассира. Ты хочешь помогать брату — помогай. Но своими деньгами. Не нашими. И уж точно не за моей спиной.
— У меня нет “своих” и “твоих”, — упрямо сказал Павел. — Есть семья.
— В семье, Паша, хотя бы спрашивают. — Мария взяла телефон со стола, открыла приложение банка и молча показала ему экран. — Смотри. Минус триста. И дата. И получатель. Это всё очень конкретно. Не “семья”. Это конкретно ты и конкретно твой перевод.
Павел посмотрел, и на секунду у него дрогнуло лицо — как будто он понял, что доказательства не исчезнут, если на них не смотреть. Потом он снова стал “стойким”.
— Ты бы всё равно не дала, — сказал он. — Ты бы устроила сцену. Я поэтому и…
— И поэтому ты решил украсть, — спокойно закончила за него Мария. Она даже удивилась, насколько спокойно это произнесла. Видимо, внутри у неё что-то уже щёлкнуло и перестало надеяться. — Отличная логика. “Она не согласится, значит, я сделаю без неё”. Скажи честно: ты так и дальше планировал? По мелочи? Сегодня триста, завтра сто? Пока я не замечу?
— Да хватит! — Павел хлопнул ладонью по столу. — Я помог человеку! Я не виноват, что ты у нас такая… правильная.
Мария рассмеялась — сухо и неприятно.
— “Правильная” — это когда хочешь жильё и не хочешь жить в долгах? Тогда да. Я правильная. — Она наклонилась, глядя ему прямо в глаза. — А ты, Паша, просто удобный. Удобный для Игоря. Ему не надо взрослеть, пока есть ты.
Павел вскочил, стул отъехал и глухо ударился о стену.
— Я не могу его бросить! — выкрикнул он. — Он мне брат, понимаешь? Брат!
— А я тебе кто? — повторила Мария ещё раз, и теперь это прозвучало не как вопрос, а как приговор.
Он замолчал. Только челюсть ходила, как у человека, который глотает слова вместе с гордостью.
Мария развернулась и пошла в комнату. Внутри всё дрожало, но она двигалась чётко. Открыла шкаф, достала папку с документами — ту самую, где они складывали справки, копии, выписки, всё, что нужно для ипотеки. Папка была толстой и пахла бумагой и надеждой.
Павел вошёл следом, уже тише.
— Ты что делаешь?
— Привожу жизнь в порядок, — не глядя сказала Мария. — Пока ты её разбираешь на запчасти и отдаёшь родственникам.
Она вынула из папки листы, переложила, проверила. Механически. Чтобы не сорваться.
— Ты хочешь развестись? — Павел произнёс это так, будто слово было чужим, мерзким, но он всё равно решил его озвучить, чтобы напугать.
Мария подняла взгляд.
— Я хочу понять, с кем я живу. И сколько ещё сюрпризов ты приготовил. — Она закрыла папку. — А пока я открываю отдельный счёт. И снимаю всё, что осталось на нашем. Потому что я больше не верю, что мои деньги в безопасности рядом с тобой.
— Ты не имеешь права! — вспыхнул Павел.
— Правда? — Мария чуть улыбнулась. — А ты имел.
Он шагнул ближе, но остановился. Слишком много свидетелей в виде их же стен и мебели. В этой кухне они когда-то смеялись, ели макароны из одной кастрюли и обсуждали отпуск на море. Теперь кухня стала полем боя, где слова били точнее любого кулака.
— Маша, я всё верну, — сказал Павел уже другим голосом. — Он отдаст. Он просто… сейчас прижало.
— Конечно, — кивнула Мария. — Игорь “отдаст”. Как он “отдавал” прошлый раз, когда ты за него закрывал кредит? Или как он “отдавал” после того, как ты оплатил ему аренду? Не рассказывай мне сказки. Я их больше не покупаю.
Павел тяжело сел, потер лицо ладонями.
— Ты не понимаешь, что с ним происходит, — пробормотал он. — Он не справляется.
Мария смотрела на мужа и думала: “А со мной что происходит? Я справляюсь?” Ей хотелось сказать вслух, что она тоже устала, что у неё тоже страх, что ей тоже иногда хочется, чтобы кто-то пришёл и спас. Но она знала: в этом доме спасателем всегда назначали её — только без благодарности, без права устать.
Павел вдруг поднял голову.
— Ты всегда выбираешь деньги, — сказал он. — Для тебя цифры важнее людей.
Мария вздохнула.
— Я выбираю не деньги. Я выбираю ответственность. У тебя это слово вызывает аллергию. — Она взяла телефон, набрала что-то и остановилась. — И знаешь, самое мерзкое? Даже не перевод. А то, как ты это сделал. Тихо. Уверенно. Будто я — мебель.
Павел открыл рот, хотел что-то возразить, но в этот момент с лестничной площадки раздался звонок в дверь. Резкий, длинный. Не соседский “пилик”. Такой звонят, когда знают: им должны открыть.
Они переглянулись.
— Ты кого ждёшь? — спросила Мария.
Павел побледнел. И это было так заметно, что у Марии внутри всё сжалось.
— Никого, — сказал он слишком быстро.
Звонок повторился. Потом ещё. И к звонку добавился стук — тяжёлый, уверенный. Так стучат люди, которым плевать на приличия.
Мария пошла к двери первой. Павел догнал её, перехватил за локоть.
— Подожди… — прошептал он.
— Отпусти, — тихо сказала Мария. — Хватит командовать.
Она открыла.
На пороге стоял Игорь. Без шапки, с красным носом, в куртке, которая явно видела лучшие времена. Лицо опухшее, глаза бегают — не от холода, от внутренней суеты. В руке — пакет из ближайшего магазина, такой, в который обычно складывают что попало, лишь бы не с пустыми руками.
— Ну что, родственнички, — ухмыльнулся он. — Пускаете?
Мария медленно повернулась к Павлу.
— Вот оно, — сказала она почти шёпотом. — “Тяжёлая ситуация” пришла к нам домой. Ногами.
Павел смотрел в пол. Игорь уже протискивался в прихожую, пахнул на них дешевым табаком и морозом, будто принёс с улицы не снег, а чужие проблемы, от которых не отряхнёшься.
— Маруся, не кипятись, — бодро сказал Игорь, снимая обувь так, будто он тут хозяин. — Я на пять минут. Мне с Пашкой надо перекинуться.
— Перекинуться чем? — Мария улыбнулась так, что у неё даже скулы заболели. — Очередной суммой?
Игорь притормозил, посмотрел на Павла, потом на Марию. И вдруг сделал вид, что всё это — дружеская семейная перепалка.
— Ой, да ладно, — махнул он рукой. — Паша же сказал, вы всё равно копите, вам что — жалко, что ли? Вы ж вдвоём, а я один.
Мария почувствовала, как внутри поднимается волна — не истерика, нет. Холодная ярость человека, который вдруг увидел: его жизнь пытались продать, и покупатель уже пришёл на порог.
Она закрыла дверь и медленно повернулась к двум мужчинам в прихожей — к одному, который предал, и ко второму, который пришёл за добавкой.
— Паша, — сказала Мария очень спокойно, — я сейчас задам один вопрос. И ты ответишь при нём.
Игорь усмехнулся, а Павел будто уменьшился.
Мария сделала шаг вперёд и произнесла:
— Ты собирался перевести ему ещё?
Павел открыл рот, как человек, которому сейчас нужно либо солгать быстро и красиво, либо сказать правду и признать себя мелким, жалким предателем. Он выбрал третье — завис, уставившись куда-то в плинтус, будто там была подсказка.
Игорь, наоборот, оживился. Его эта пауза явно не смущала: для него чужая семейная сцена — как сериал, где он внезапно стал главным героем.
— Маш, ну ты чё, — Игорь усмехнулся и по-хозяйски прошёл на кухню, даже не спросив. Пакет из магазина поставил на стол так, будто принёс дары. — Человек в реальной беде, а ты тут устраиваешь допрос. Пашка просто мужик, не может он иначе.
Мария медленно прошла следом, закрыла за собой дверь кухни. Движения у неё были спокойные, почти ленивые. Внутри всё горело, но она давно выучила: если начнёшь срываться — тебя сразу сделают “психованной”, и смысл разговора утонет в шуме.
— Я не тебя спрашиваю, — сказала она Игорю, глядя прямо на Павла. — Я мужа спрашиваю. Хотя, судя по тому, как ты тут ходишь, можно уже не уточнять, кто у вас главный.
Павел сглотнул.
— Маша… я хотел… — он запнулся. — Я не успел ничего.
— Не успел? — Мария прищурилась. — То есть план был.
Игорь хмыкнул, достал из пакета банку энергетика, щёлкнул крышкой. Звук был такой мерзкий и наглый, что Мария чуть не рассмеялась: взрослый мужчина, который пришёл за чужими деньгами, и для уверенности открывает себе напиток, как подросток на лавочке.
— Ты чё такая злая-то, — Игорь сделал глоток, демонстративно. — Деньги — дело наживное. Сегодня нет, завтра будут. Вы ж не в землянке живёте.
— Мы живём в съёмной двушке с батареями, которые греют только в отчётах управляйки, — сухо сказала Мария. — И “завтра будут” — это когда люди работают, а не когда бегают по родственникам с протянутой рукой.
Павел вдруг поднял голову:
— Хватит унижать его.
Мария даже на секунду растерялась. Не от слов. От того, что он произнёс их с таким привычным автоматизмом, будто всю жизнь тренировался защищать именно Игоря.
— А меня унижать можно? — тихо спросила она. — Меня можно ставить перед фактом, вытаскивать из наших планов деньги и отдавать твоему брату? Это не унижение?
Павел отвёл взгляд. В этой позе — “я не смотрю, значит, я не виноват” — он был особенно противен.
Игорь поставил банку на стол.
— Маш, давай по-взрослому, — сказал он уже без улыбки. — Там люди серьёзные. Если я не решу вопрос, они решат его сами. И тогда проблемы будут не у меня одного.
— “Там люди серьёзные” — это кто? — Мария склонила голову. — Те, кому ты проиграл? Или те, кому ты пообещал вернуть, потому что тебе было весело?
Игорь напрягся, но быстро взял себя в руки.
— Ты не понимаешь, как это работает.
— Я прекрасно понимаю, как это работает, — Мария кивнула на Павла. — Ты нажимаешь — он платит. Стабильная схема. Ты даже не в долгах, ты просто в удобстве.
Павел резко встал.
— Всё, хватит! — голос его дрогнул, но он попытался сделать его “мужским”, как в кино. — Я не дам тебе превращать всё в скандал.
Мария рассмеялась — коротко, без радости.
— Паша, скандал уже случился. Когда ты полез в наш счёт, как в чужой карман. Сейчас мы просто называем вещи своими именами.
Она подошла к столу, взяла Павлов телефон, развернула экран к нему.
— Покажи. Прямо сейчас. Есть ли ещё перевод. Есть ли отложенный платёж. Есть ли заявка на кредит. Покажи.
— Ты мне не начальник, — огрызнулся Павел и попытался выхватить телефон.
Мария отдёрнула руку.
— Тогда ты мне не муж, — спокойно сказала она. — Всё просто.
На секунду в кухне стало тихо. Даже Игорь перестал шуршать пакетом. Павел смотрел на неё так, будто впервые заметил, что у Марии есть позвоночник.
— Маша, ты перегибаешь, — Павел попытался смягчиться. — Я же не…
— Не что? — она подняла брови. — Не собирался дальше? Не собирался скрывать? Не собирался рассказывать мне, что “это временно”? Я это уже слышала. И самое неприятное — я сама раньше верила.
Павел тяжело выдохнул, взял телефон, открыл приложение. Пальцы у него подрагивали — не от страха за брак. От страха, что его поймали на чём-то ещё.
Мария видела экран. И увидела то, что ей хватило бы на неделю бессонницы.
Отложенный перевод. На завтра. Сумма — 150 000.
Она даже не сразу почувствовала злость. Сначала — тупое, тяжёлое “вот оно”. Как когда в больнице врач говорит: “Да, это оно”. И ты вроде и готовился, и понимал, и всё равно внутри всё обрывается.
— Завтра, — сказала Мария, показывая пальцем на экран. — Сто пятьдесят. Это что?
Павел быстро нажал “отмена”, будто можно отменить не перевод, а поступок.
— Я… я просто хотел подстраховаться, — пробормотал он. — Чтобы… чтобы Игорю не…
Мария повернулась к Игорю.
— Ты слышал? Он “подстраховаться” хотел. Не у тебя, не у твоей совести — у меня. Моими деньгами.
Игорь развёл руками, как актёр в дешёвой постановке.
— Ну а чё ты как чужая? — сказал он и вдруг сделал шаг ближе, уже не улыбаясь. — Вы семья. Пашка прав.
И в этом “вы семья” было столько наглости, что Мария едва удержалась, чтобы не сказать вслух то, что думала: “Семья? Ты тут вообще зачем?”
Она посмотрела на Павла.
— Удали все доступы. Сейчас же. И я хочу знать: ты ему давал мои реквизиты? Мой номер карты? Доступ к смс?
Павел побледнел ещё сильнее. Это была не просто бледность — это было признание без слов.
— Паша… — Мария произнесла его имя так тихо, что Игорь даже не сразу понял, что сейчас будет. — Ты ему давал мои данные?
— Я… — Павел попытался вдохнуть. — Я просто… чтобы ему удобнее было… Он же…
— Ты дал? — Мария не повышала голос, но слова были как ножи.
Игорь вдруг ухмыльнулся:
— Да не кипятись, Маруся. Там ничего такого. Пашка просто скинул цифры, чтобы я мог быстрее… Ну, ты понимаешь. Времени-то нет.
Мария почувствовала, как у неё внутри что-то окончательно отваливается. Не “разбилось”, не “сломалось”. Отвалилось — как лишняя деталь, которую она годами таскала в себе: надежда, что Павел в критический момент выберет её.
Она резко развернулась, набрала номер банка. Голос оператора был спокойный, как всегда бывает у людей, которые не живут твоей жизнью.
— Добрый вечер. Хочу заблокировать карту и доступ к счёту. Да. Сейчас. Причина — компрометация данных.
Павел сделал шаг к ней.
— Маша, ты что творишь?!
— Спасаю себя, — коротко ответила она, не отрываясь от разговора.
Игорь хмыкнул:
— Серьёзно? Ты прям вот так? — он сел на табурет, закинул ногу на ногу. — А если завтра ко мне придут? Если ко мне придут, они и сюда придут. Понимаешь? Они не будут разбираться, кто там у вас обиделся.
Мария отключилась, получив подтверждение блокировки. Положила телефон на стол так спокойно, будто поставила точку.
— Значит, слушай сюда, — сказала она Игорю. — Если к тебе кто-то придёт — это твоя проблема. Если кто-то придёт сюда — это уже будет другая история, с участковым, заявлениями и камерами подъезда. Не надо меня пугать. Я не вчера родилась.
Игорь прищурился.
— Ты думаешь, они испугаются твоих заявлений?
— Я думаю, что ты сейчас пытаешься сделать из своих игр мою обязанность, — Мария подошла ближе. — И знаешь что? Не выйдет. Я не твоя мама. Я не твой банк. Я вообще тебе никто.
Павел вдруг ударил ладонью по столу:
— Хватит! — он почти крикнул. — Игорь мой брат! Я не позволю…
— Ты уже позволил, — перебила Мария. — Ты позволил ему вытирать о нас ноги. Ты позволил себе вытирать о меня ноги. И всё это под соусом “я хороший брат”.
Она посмотрела на Игоря, потом снова на Павла.
— Скажи мне честно. Триста тысяч — это правда ушло туда, куда ты говорил? Или вы уже и здесь начали юлить?
Игорь быстро отвёл взгляд. И вот это было самым красноречивым.
Павел тоже молчал. И Мария всё поняла без слов: часть денег уже растворилась. В дыму, в ставках, в “срочных вопросах”. Смешно даже спрашивать — в чём именно.
— Значит так, — Мария резко выпрямилась. — Игорь, ты сейчас выходишь из этой квартиры. Прямо сейчас.
— А если не выйду? — Игорь поднялся, и в нём вдруг исчезла вся “родственная” мягкость. Остался злой, голодный мужчина с пустыми карманами. — Что ты сделаешь? Визжать будешь?
Мария посмотрела на него спокойно.
— Я буду звонить в полицию, — сказала она. — И знаешь, что самое смешное? Мне даже не стыдно. Потому что это вы тут устроили цирк. Не я.
Павел шагнул между ними, как живой щит, но не для Марии — для Игоря.
— Игорь, давай уйдём, — сказал он быстро. — Потом поговорим.
— Да я не уйду, пока вопрос не решу! — Игорь сорвался на крик. — Ты обещал! Ты сказал: “Я достану”! А она кто такая, чтобы мне тут…
Мария резко хлопнула ладонью по столу.
— Я тут та, у кого вы решили отобрать жизнь, — сказала она жёстко. — И ты сейчас попробуешь ещё раз открыть рот в таком тоне — и я сделаю так, что ты запомнишь этот вечер надолго. Понял?
В этот момент из-за стены раздался стук. Соседи. Три коротких удара — сигнал “замолчите”. Как в коммунальной войне.
Игорь оглянулся на стену, потом снова на Марию, и вдруг ухмыльнулся уже иначе — гадко, уверенно.
— Ой, да ладно. Тебе-то что. Ты сейчас уйдёшь, а Пашка останется. И всё равно всё решит. Потому что он мужик, а не бухгалтерша с характером.
Мария медленно повернулась к Павлу.
— Вот он кто для тебя, да? — спросила она очень тихо. — “Бухгалтерша”. “Кассир”. “Холодная”. Скажи, Паша. Ты так обо мне говоришь? Ему?
Павел молчал. И это молчание было хуже любых слов. Оно было как подпись под всем, что Игорь сейчас вылил.
Мария почувствовала, как у неё внутри поднимается не слёзы — презрение. Чистое, острое. Ей стало даже странно, что она раньше могла любить человека, который так легко обменял её на родственника с вечными проблемами.
— Всё, — сказала она.
Она вышла из кухни, пошла в спальню, открыла шкаф и достала чемодан. Павел пошёл следом, как тень.
— Маша, ты серьёзно? — голос у него стал тонкий, панический. — Ты из-за денег… из-за этой ситуации…
Мария бросала вещи в чемодан быстро, без аккуратности. Футболки, джинсы, бельё. Всё, что было под рукой. Не потому что торопилась. Потому что хотелось сделать это грубо, без сантиментов. Без того, что он назвал бы “женской истерикой”.
— Не из-за денег, — сказала она, не глядя. — Из-за того, что ты меня предал. Деньги — это просто доказательство.
— Я не предавал! — Павел схватил её за руку.
Мария резко выдернула руку, и в её взгляде было столько холодной ярости, что Павел отступил сам.
— Не трогай меня. — Она произнесла это так, что в комнате стало тесно. — Ты уже всё потрогал без спроса.
Из кухни донёсся голос Игоря, громкий, нарочито весёлый:
— Паш, ну чё там? Она реально сваливает? Ну и пусть. Баб много. А брат один!
Мария застегнула чемодан, подняла его и вышла в коридор. Игорь уже стоял там, прислонившись к стене, будто наблюдал за спектаклем.
— Ну давай, — сказал он, ухмыляясь. — Иди. Только знай: Пашка всё равно поможет. Потому что он не такой, как ты.
Мария остановилась в шаге от него.
— Ты даже не понял, что сейчас произошло, — сказала она тихо. — Ты думаешь, ты выиграл. А ты просто показал мне, что у Павла вместо семьи — привычка спасать одного паразита. Я тебя поздравляю: ты теперь официально его смысл жизни.
Игорь хотел что-то ответить, но Павел выскочил из спальни, запыхавшийся.
— Маша, подожди… — он схватил воздух, как будто ему не хватало кислорода. — Я всё верну. Я… я поговорю с ним. Он отдаст. Я клянусь.
Мария посмотрела на него и вдруг почувствовала усталость такую, будто ей сорок пять, а не тридцать два. Слова “я верну” звучали как “я почищу зубы” — привычно, автоматически, без смысла.
— Ты не понимаешь, — сказала она ровно. — Ты уже ничего не вернёшь. Не деньги. Не уважение. Не ощущение, что рядом со мной взрослый человек.
Павел сделал шаг ближе, глаза у него были мокрые.
— Я люблю тебя.
Мария медленно выдохнула.
— Любовь без честности — это просто удобство. — Она посмотрела на дверь, потом на него. — Ты меня не любишь, Паша. Ты меня используешь, пока я терплю. А как только я перестаю быть удобной — ты меня называешь холодной.
Она взялась за ручку двери.
— Ты уходишь? — прошептал Павел.
— Я ухожу из того, что ты превратил в сделку, — сказала Мария. — И знаешь, что самое страшное? Я сейчас не чувствую трагедии. Я чувствую облегчение. Потому что наконец перестала спорить с очевидным.
Она открыла дверь.
И в этот момент где-то снизу хлопнула подъездная дверь. Потом ещё шаги — тяжёлые, быстрые. Игорь напрягся, улыбка исчезла.
— Это кто? — спросил Павел.
Игорь резко побледнел.
— Да так… — пробормотал он. — Неважно.
Шаги поднялись на этаж. Кто-то остановился у их двери. Тишина стала плотной, вязкой.
Раздался стук — не соседский, не бытовой. Уверенный, требовательный.
Мария посмотрела на Павла, потом на Игоря.
— Вот твои “серьёзные люди”? — спросила она.
Игорь молчал. Павел сглотнул.
Стук повторился. Сильнее.
Мария вдруг поняла, что если она сейчас останется — это будет уже не только про измену доверия и деньги. Это будет про страх. Про чужую грязь, которая внезапно входит в твой дом.
Она перехватила чемодан, шагнула на лестничную клетку и закрыла дверь снаружи — не хлопком, а спокойно, аккуратно, как закрывают крышку на кастрюле, чтобы ничего не выкипало.
За дверью остались два мужчины: один, который всё “решал”, и второй, ради которого он это делал.
Мария стояла на площадке, слышала новый стук и приглушённые голоса за дверью. Внутри у неё дрожали колени — тело всё-таки было живое — но голова была ясная.
Она спустилась на этаж ниже, вызвала такси, и пока ждала, смотрела в окно подъезда: снег падал ровно, без истерики, как будто городу всё равно, у кого рушится семья. И это даже помогало — потому что в этой равнодушной погоде было что-то честное.
Телефон вибрировал — Павел звонил. Раз. Два. Три.
Мария не взяла.
Потому что разговоры заканчиваются не тогда, когда кто-то хлопает дверью. Они заканчиваются тогда, когда ты наконец перестаёшь спасать тех, кто сам себя топит — и ещё тянет тебя за собой.
