Если бы кто спросил соседей по лестнице – а соседи, ясное дело, всегда все знают – те бы сказали про Григорьевых: семья как семья. Даже хорошая. Андрей Сергеевич – уважаемый, при должности, с машиной немецкой, с тёмной плиткой в ванной, на которую ушло столько денег, что Ольга Геннадьевна всегда заходила туда с некоторой робостью. Как в музей.
Ссорились они редко. Или, точнее сказать, ссорились тихо – за закрытой дверью спальни, пока сын Миша спал, а потом уезжал в университет. А потом и вовсе съехал в общежитие. И ссоры стали реже. Как будто из них медленно вычерпывали воздух. Оба понимали, что совместная жизнь зашла в тупик. Не о чем говорить, не о чем спорить.
Но дело не в том, когда они ссорились. А в том, что однажды вечером, во вторник, ничем не примечательный, Андрей Сергеевич взял и сказал одну фразу. Просто. Как про погоду.
– Уходи, – сказал он. – И ребёнка своего забирай. Я вам ничего не должен.
Ребёнку, кстати, двадцать четыре. Но кому это важно.
Ольга стояла у плиты.
Андрей ждал. Чего ждал – неясно. Слёз, видимо. Или хлопки дверью. Или того, как она начнёт просить прощения за то, за что и прощения ей просить было не за что, но она, бывало, просила. Просто чтобы закончить.
Ольга выключила плиту. Неторопливо вытерла руки полотенцем.
– Ладно, хорошо,– сказала она.
Просто «ладно».
Андрей моргнул. Он ожидал, что будет больше. Всегда было больше. А тут – ничего.
И только тогда он заметил, что она не смотрит на него. Она смотрит на стол. На папку с документами, которая лежит там уже два часа. Он видел её раньше, когда пришёл с работы. Подумал – ерунда какая-то. Бумаги.
Бумаги оказались не ерундой.
Ольга медленно села. Подвинула папку ближе. И впервые за весь вечер посмотрела Андрею в глаза – спокойно, как смотрят люди, которые давно всё решили.
– Присядь, – сказала она. – Нам есть о чём поговорить.
Андрей не сел. Он стоял – как тот, кому сказали «присядь» в полиции. И от этой вежливости в голосе жены ему стало вдруг не по себе.
– Что ещё за папка? – спросил он. Голос сохранял прежнюю уверенность, но уже с трещиной.
Ольга не ответила сразу. Она сложила руки на столе – спокойно, как складывают руки люди, которые ничего не доказывают. Потом посмотрела на папку.
– Садись, Андрей Сергеевич, – повторила она. – Тут много.
Он сел.
Ольга раскрыла папку.
Не резко – не как в кино, где кладут улики на стол одним движением. Она раскрыла её медленно, осторожно, как раскрывают старый альбом с фотографиями. Там и была фотография, кстати. Первая, сверху.
Андрей увидел её и на секунду – только на секунду – потерял лицо.
На фото он был моложе. Намного. Волосы не седые, живот не такой обстоятельный, рубашка – та самая, синяя, которую он носил на все важные встречи. И рядом с ним стояла женщина. Невысокая, светловолосая. С сыном. Мальчик лет пяти, может шести. Щурится на солнце.
– Что это? – спросил Андрей. Тихо. Впервые за весь вечер – тихо.
– Это мы, – сказала Ольга. – Все трое. Семнадцать лет назад, Андрей Сергеевич.
Семнадцать лет назад.
Семнадцать – это звучит много. А если считать иначе – это же просто «позавчера». Просто тот самый пролог, который оба не удосужились перечитать.
Он помнил, конечно. Помнил её тогдашнюю – растерянную, тихую, с этим вечным «спасибо» на губах. Она тогда только-только развелась. Разрушительно, грязно, с суда да на суд. Без денег. Без жилья. Сын маленький. И Андрей появился вновь в ее жизни.
Он тогда помог. Правда помог. Нашёл ей работу – на своём предприятии, скромную, но стабильную. Помог с переездом. Говорил: «Всё будет, Оля. Не переживай».
И она не переживала. По крайней мере, виду не показывала.
– Да, я помню, – сказал Андрей, глядя на фотографию. – Конечно, помню. И что с того?
– Подожди, – сказала Ольга. – Не торопись.
Она перевернула фотографию лицевой стороной вниз – как карту, которую сыграли – и достала следующий лист. Это была уже не фотография. Бумага, пожелтевшая по краям, с печатью. Старый документ.
– Что это?
– Читай.
Он читал. Медленно. Потом быстрее. Потом остановился.
– Это же про неё? – спросил он.
– Про меня, – поправила Ольга. – Про нас. И про того, кого ты всегда называл «её ребёнком».
Её ребёнком. Вот именно так и говорил. Двадцать три года подряд. Всегда, когда Миша шалил – опрокинул стакан, разбил тарелку, оставил грязь на полу – Андрей говорил: «Ну вот, твоих рук дело, со своим ребёнком разберись». Так говорили люди, у которых есть право говорить так. У которых ребёнок – не их. Чужой.
Ольга слышала это едва ли не ежедневно. Слышала и молчала. Почему молчала – тому есть причина, и причина эта лежала в той же папке. Но до неё Андрей пока не добрался.
– Ольга, – сказал он. – К чему ты клонишь?
Она не ответила прямо.
– Ты говорил: «У меня нет детей, и я не хочу детей». Говорил это всегда. Всегда, Андрей Сергеевич, на протяжении всех этих лет. Когда Миша приходил из школы – ты говорил это и смотрел на него так, как смотрят на чужого котёнка, которого случайно впустили в дом.
Она помолчала секунду.
– И я слушала. Я принимала это как условие. Как границу, которую нельзя пересекать.
Андрей смотрел на разложенные на столе бумаги. На фотографию лицевой стороной вниз. На папку, которая казалась ему два часа назад ерундой.
И впервые за весь вечер, впервые за этот вторник, впервые, может быть, за очень долгое время – он не знал, что сказать.
Андрей Сергеевич – человек, которому слово «сомнение» было знакомо лишь по словарю. Он сомневался только в том, какие кроссовки купить – те или другие. В остальном жизнь была устроена, как швейцарские часы: ровно, размеренно, без лишних вопросов.
Поэтому, когда Ольга произнесла следующую фразу, он воспринял её как шутку.
– Я уйду, – сказала она. Спокойно. Почти буднично. – Но ребёнок останется здесь.
Андрей моргнул. Потом ещё раз.
– Какой ещё ребёнок останется? Забирай и уходи. Я же сказал.
– Ребёнок останется, – повторила Ольга с той же интонацией, какой говорят «передай соль». – Потому что он твой.
Секунда тишины. Две. Три.
Потом Андрей рассмеялся.
Смех был коротким, резким, почти злым. Таким смеётся кто-то, кому только что сказали бред в лицо, и он решил – ну ладно, посмеюсь, раз больше нечего делать.
– Мой, – сказал он. Как слово «абракадабра». – Ты серьёзно?
– Еще как.
– Ольга, хватит.
– Миша – твой сын, – сказала она. И не добавила больше ничего. Просто сказала – и замолчала. Как говорят те, кто знает, что слова тут уже не нужны.
Что тут нужны документы.
И она достала их.
Результат генетической экспертизы. Давний – настолько давний, что бумага слегка пожелтела по краям. Печать клиники. Имена: Григорьев М.А. И Григорьев А.С.
Андрей смотрел на бумагу, как смотрят на тарелку, которая упала на пол, но ещё не разбилась. Ещё есть секунда. Ещё можно думать – может, обойдётся.
– Это что, – начал он.
– ДНК-экспертиза, – закончила за него Ольга. – Сделана двадцать один год назад. Результат: девяносто девять и девять десятых процентов. Биологический отец – ты.
Она произнесла «ты» негромко. Без особого давления. Просто факт. Просто так же, как говорят «сегодня пятница».
Второй лист.
Медицинская карта. Беременность. Сроки. Даты. Имя врача, который наблюдал. Назад, назад, назад – по датам. Всё отводит к тому же периоду. К тому самому лету, которое Андрей Сергеевич помнил – и не помнил одновременно.
Он поднял голову.
– Подожди. Подожди, – он поднял ладонь – жест, как будто ему нужно было сдержать поток воды, который текла на него из ниоткуда. – Это когда было? Когда именно?
– Летом, – сказала Ольга. – Когда ты ещё был женат.
Это же целая другая жизнь. Та, которая была до этой. Та, в которой Андрей Сергеевич был моложе, подвижнее, имел волосы на макушке.
Он был женат тогда. Да. Первый брак – короткий, болезненный, закончившийся тихим разводом и ничьей виной. Он об этом почти не говорил. И точно не говорил – Ольге.
Только теперь Ольга говорила об этом сама.
– Мы встречались тогда недолго, – продолжила она. Голос её не дрожал. Руки спокойны. – Но вскоре уже была беременна. Это было, – она запнулась на секунду, впервые за весь этот долгий вечер дало трещину её спокойствие, – это было очень тяжело знать одной, что ребенок твой, а не мужа.
– Почему же молчала все это время? – спросил Андрей. Голос его звучал чужим. Как будто не его голос. Как будто кто-то другой сидел за этим столом и произносил слова, а Андрей просто наблюдал откуда-то сверху.
Ольга посмотрела на него долго.
– Потому что ты каждый день говорил, что не хочешь детей, – сказала она. – Каждый день. И каждый день, когда ты говорил это, ты подразумевал Мишу.
Она помолчала.
– Я не подала заявление, потому что боялась тебя потерять. Тебя – как мужа. Ты тогда был единственный, кто держал нас. Если бы ты узнал, ты бы ушёл. Ты бы убежал, как убегают те, кому страшно отвечать.
Она произнесла это без обвинения. Просто как факт.
– И вот, – закончила Ольга. – Вот теперь ты знаешь.
Андрей смотрел на бумаги. Он не двигался. Просто сидел – как тот, кому нанесли удар, и удар ещё не болит. Заболит ещё через секунду. Через две.
Ольга ничего больше не добавила.
Она не стала забирать бумаги со стола. Оставила все одиннадцать листов там, где они лежали. Её работа была сделана.
– Ольга, – голос Андрея был другим.
Она обернулась в дверях.
– Миша не знает, – сказала она. – Он думает как думал всегда. Как ты его думать научил.
Помолчала секунду.
– Это твоё решение, Андрей Сергеевич. Я больше за тебя его принимать не буду.
Она вышла.
Замок на входной двери щёлкнул – привычно, коротко.
Андрей сидел за столом.
Он подумал о том, как Миша всегда звал его. Не папой – папой звали те, кто имел право на это слово. Миша говорил «дядя Андрей». Вежливо. Как говорят другу матери. Или кому угодно – но не отцу.
А Андрей кивал. И думал – правильно. Так и надо. Ребёнок же не мой.
Миша позвонит завтра. Или послезавтра. Как обычно – раз в неделю, вторник или среда. И скажет что-нибудь про работу, про погоду, про то, как грипп гуляет. А Андрей ответит. И впервые в этом разговоре услышит – не чужого мальчишку, который звонит из вежливости дяде Андрею.
А своего сына. Который ничего еще об этом не знает.
