Колесики массивного пластикового чемодана оставили грязную полосу на моем светлом коврике в прихожей. Следом на пуфик тяжело опустилась необъятная клетчатая сумка.
Отец, Николай Иванович, топтался у порога, не решаясь снять мокрые ботинки. Мать, Татьяна, нервно дергала собачку на пуховике. Молния заедала, и этот металлический звук действовал на нервы похлеще скрипа мела по доске.
— Риточка, мы к тебе. Буквально на пару ночей перекантоваться, — отец кашлянул в кулак, пряча глаза. — У Снежаны там… небольшие разногласия вышли.
Я так и осталась стоять с ключами в руке. В моей двадцати восьми метровой студии, за которую я каждый месяц отдавала половину зарплаты технолога пищевого производства, вдруг не осталось места.
Всю свою жизнь я была для родителей чем-то вроде надежного бытового прибора. Работает без сбоев, внимания не требует, стоит в углу и выполняет функции. Я сама выучилась читать, сама поступила в колледж, сама нашла первую работу на конвейере сырков, чтобы снимать койку в комнате с тремя соседками. «Наша Рита — кремень, пробивная девка», — любил хвастаться отец застольным гостям.
А младшая Снежана была принцессой. Родилась слабенькой, часто недомогала. Любой ее чих превращался в семейный консилиум. Четверка по рисованию отмечалась покупкой торта. Если я приносила диплом с профессиональной олимпиады, мать кивала, не отрываясь от кроссворда: «Молодец. Картошку почисть, Снежана скоро с танцев придет, голодная».
Когда Снежана выскочила замуж за некоего Стаса, считающего себя гениальным стартапером, родители совершили главный подвиг своей жизни. Они продали отличную трешку в центре, добавили все свои сбережения и купили молодым двухэтажный таунхаус за городом. Себе оставили убитую однушку на окраине, которую тут же сдали бригаде рабочих, чтобы иметь прибавку к пенсии.
И вот теперь эта пенсия с чемоданами стояла в моей тесной прихожей.
— Разувайтесь, чего встали, — я бросила ключи на тумбочку.
Отец грузно осел на мой единственный раскладной диван. Мать тут же прошла на кухню, по-хозяйски провела пальцем по вытяжке и недовольно цокнула языком.
— Теснота-то какая, господи. И как ты тут крутишься? — она стянула берет. — Слушай, у нас со Снежаной конфликт небольшой. Мы же к ним на выходные поехали, внуков понянчить.
— И что случилось? — я налила воду в чайник, стараясь не смотреть на гору сумок, занявших половину свободного пола.
— Да Стас этот… — отец махнул рукой. — Я ему замечание сделал. У них там забор покосился, я говорю, давай поправлю, инструмент только дай. А он мне заявляет: «Николай Иванович, не лезьте в нашу эстетику, это дизайнерская задумка». Слово за слово, Снежана выскочила.
— Накричала на нас, — подхватила мать, и ее губы обиженно скривились. — Заявила, что мы нарушаем их личные границы. Что мы токсичные и не даем им дышать. Сказала уезжать и не появляться, пока не извинимся за вторжение в их пространство.
Мне на секунду стало их жаль. Постаревшие, растерянные люди, которых выставили из дома, купленного на их же деньги.
— А в свою однушку почему не поехали? — спросила я, доставая кружки.
— Так там же арендаторы! — всплеснула руками мать. — Им если сказать съезжать, надо неустойку платить. Да и зачем? Мы у тебя побудем. Ты же на заводе своем целыми днями, мы мешать не будем.
Они остались.
Через три дня моя налаженная жизнь превратилась в ад. Утром я не могла попасть в душ, потому что отец по полчаса брился, громко слушая радио. Мои дорогие безсульфатные шампуни были сдвинуты на край ванны, а на самом видном месте воцарился кусок дегтярного мыла. На кухне мать переставила всю посуду.
Но хуже всего были бесконечные разговоры. Каждую минуту они обсуждали Снежану.
— Представляешь, она нас везде заблокировала, — жаловалась мать в четверг, яростно оттирая мою чистую сковородку жесткой губкой. — Я ей с номера соседки звоню, а она мне: «Мама, я не в ресурсе для ваших манипуляций». В каком она не в ресурсе?! Мы ей жилье купили!
— Одумается, — басил отец, переключая каналы на телевизоре. — Вот зима придет, крыша потечет, посмотрим, кому этот Стас звонить будет.
В субботу вечером я вернулась со смены. Ноги гудели, спина просто отваливалась. В квартире стоял специфический дух дешевой еды, которую готовила мать. Я стянула кроссовки и прошла на кухню.
Мать сидела за столом, в очках, и что-то сосредоточенно нажимала в телефоне. На экране светилось приложение банка. Отец стоял рядом, опираясь руками о спинку ее стула.
— Давай, переводи уже, пока лимит не кончился, — торопил он вполголоса.
— Что переводишь? — я остановилась в дверях.
Мать вздрогнула, едва не выронив телефон. Экран погас, но я успела заметить зеленую галочку успешной операции.
— Да так, за свет плачу, — она суетливо сняла очки.
В этот момент ее телефон звякнул. Экран загорелся от уведомления. Сообщение от Снежаны: «Деньги пришли. Но это не значит, что мы готовы общаться. Нам нужно время».
Я медленно подошла к столу.
— Вы перевели ей деньги? — голос прозвучал неестественно ровно. — Той самой Снежане, которая выставила вас на улицу и заблокировала везде?
Отец нахмурился, выпрямляясь.
— Рита, не начинай. У них там сложности. Стас сейчас в поиске себя, проекты не идут. Им за таунхаус коммуналку платить нечем, плюс взносы в поселок. У них же дети.
— И вы решили отдать им деньги с аренды вашей квартиры? Сидя на моей кухне, моясь моими шампунями и питаясь продуктами, которые я покупаю?
— Ну мы же семья! — мать раздраженно отодвинула стул. — Тебе что, жалко тарелки супа для родных родителей? Риточка, ну ты же у нас как танк, тебе всегда все легко давалось. У тебя стабильная работа, детей нет. А Снежаночке тяжело.
Я вцепилась пальцами в край столешницы.
— Легко давалось? — я усмехнулась, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий, колючий ком. — Вы серьезно сейчас? Вы хоть помните, как мне давалось это «легко»?
— Рита, мы устали, давай без сцен, — отец попытался уйти в комнату, но я преградила ему путь.
— Нет, мы поговорим! Вы помните мой второй курс? Когда меня сократили, и мне нечем было платить за койку в общаге? Я стояла перед вами в старой куртке и ревела, просила одолжить десять тысяч! А ты, мама, сказала, что Снежане нужны репетиторы по английскому, иначе она не сдаст экзамен. Я тогда два месяца мыла полы в круглосуточной аптеке, чтобы меня не выставили на улицу!
— Мы не знали, что тебе так хреново, — мать скрестила руки на груди, принимая оборонительную позу. — Ты всегда прибеднялась.
— Я не прибеднялась! Я просила! Вы продали квартиру, отдали все до копейки Снежане. А мне вы хоть раз предложили помощь с первым взносом? Я пять лет откладывала каждую копейку, в отпуск не ездила, зубы по страховке лечила! Хоть раз вы спросили, как я тяну эту кабалу?
— У Снежаны дети! Ей нужнее база! — повысил голос отец. — А ты одна, тебе много не надо!
— «Я была вам просто удобней!» — крикнула я так, что, наверное, услышали соседи. — Удобная, бесплатная дочь! Которая сама выучится, сама заработает, не попросит ни рубля, не закатит истерику. Вы вбухали все силы и деньги в ту, которая вытерла об вас ноги. А когда она вас выставила, вы приползли ко мне! Потому что жалко терять копейки с аренды, выселяя квартирантов. Удобная Рита стерпит! Удобная Рита пустит на диван, накормит и будет смотреть, как вы спонсируете свою любимую дочурку!
Мать пошла красными пятнами. Ее губы сжались в тонкую линию.
— Какая же ты меркантильная стала, Маргарита, — процедила она ледяным тоном. — Мы тебя растили, кормили, поили, а ты теперь куском хлеба попрекаешь. Правильно Снежана говорит — завистливая ты. Всегда ей завидовала.
Эти слова стали настоящим ударом. Я ждала извинений. Ждала, что они поймут. Но иллюзии разбились о бетонную стену их правоты.
— Собирайте вещи, — тихо сказала я.
— Что? — отец опешил.
— Сумки свои собирайте. Сейчас же. Вызовете такси и поедете в гостиницу. Или к своим квартирантам. Или на коврик под дверь таунхауса вашей любимой дочери. Мне плевать. В моем доме вас больше не будет.
— Ты мать родную на ночь глядя на улицу гонишь?! — взвизгнула мать, хватаясь за грудь. — Коля, ты слышишь, что она несет?!
— Слышу. Совсем стыд потеряла, — отец зло сверкнул глазами и шагнул в коридор. — Ничего, Таня. Собирай вещи. Ноги нашей здесь больше не будет. Посмотрим, кто тебе в старости стакан воды подаст с таким характером.
Они собирались показательно громко. Хлопали молниями чемоданов, громко вздыхали, мать демонстративно пила лекарство из пузырька на кухне, надеясь, что я остановлю их, начну извиняться. Я стояла у окна и молча смотрела во двор.
Через сорок минут хлопнула входная дверь. Лязгнул замок.
Я прошлась по студии. Открыла окно, впуская холодный вечерний воздух, чтобы выветрить посторонние запахи и ощущение чужого присутствия. Собрала с края раковины дегтярное мыло и с размаху швырнула его в мусорное ведро.
Руки еще немного тряслись. Никакого волшебного облегчения не было. Была только дикая усталость и звенящая пустота. Но, оглядывая свою маленькую, тесную, но такую родную квартиру, я точно знала: в эту пустоту я больше никого не пущу.
