Мокрая половая тряпка с тяжелым шлепком прилетела в угол прихожей, едва не задев старые кроссовки.
— Я кому сказала обувь на коврик ставить?! — голос Антонины Васильевны сорвался на крик, от которого на кухне мелко задребезжала посуда в сушилке. — В доме ни пройти ни проехать! Как в сарае живем!
Света молча стояла в дверях комнаты, придерживая рукой поясницу, которую так ломило, что хотелось присесть. Шла тридцать восьмая неделя. Живот опустился, дышать было трудно, а от резкого запаха дешевого средства для мытья полов мутило. Она попыталась наклониться, чтобы поправить эти кроссовки, но спину тут же так дернуло, что она охнула.
— Оставь, я сам, — Роман тяжело шагнул из кухни. На нем была застиранная серая футболка, от которой пахло табаком и стружкой. Он сдвинул обувь ногой и устало посмотрел на мать. — Мам, хорош выступать. Света вообще сегодня из дома не выходила. Это мои кроссовки.
— Твои, как же! — Антонина Васильевна брезгливо вытерла руки о засаленный фартук. Ее лицо, покрытое сеткой мелких морщин, стало злым. — Ты на работе спину гнешь, света белого не видишь, а она тут барыней выхаживает. Ни пыль протереть, ни суп сварить.
— Я сварила борщ, — тихо возразила Света, глядя в выцветший линолеум.
— Вода с капустой, а не борщ! Мой сын к нормальной еде привык, понятно? — свекровь резко развернулась и пошла на кухню, громко шаркая растоптанными тапками.
Света закусила губу, чтобы не ответить. Если бы не Ромка, она бы давно собрала свои нехитрые пожитки в спортивную сумку и ушла. Куда угодно. Хоть в комнату в коммуналке на окраине. Но возвращаться в родной поселок было нельзя. Там ее ждали только нетрезвый отчим и вечно отсутствующий взгляд матери, которой давно не было дела до единственной дочери.
Рома забрал ее оттуда два года назад. Приехал на лесопилку чинить оборудование, увидел Свету в местном магазинчике, где она раскладывала хлеб по полкам, и больше не отпустил. Он был спокойным, молчаливым и надежным. Сказал «моя», и Света поверила.
Они планировали снять однушку, но Антонина Васильевна тогда устроила грандиозный скандал, жалуясь на самочувствие и требуя медикаменты. «Деньги чужим людям отдавать?! Только через мой уход!» — кричала она. Рома сдался. Решили копить на свое жилье, живя с матерью.
Это было ошибкой. Свекровь невзлюбила Свету с первой секунды. Для нее девушка из глухого поселка, без образования и приличной родни, была сродни бродячей собаке, которую сын притащил в дом из жалости. А когда Света забеременела, психологический прессинг перерос в открытую травлю.
На следующий день, вынося мусор, Света задержалась на лестничной клетке — заело молнию на куртке. Дверь их квартиры была приоткрыта. Оттуда доносился громкий голос свекрови, которая общалась с соседкой, тетей Любой.
— Ой, Любка, сил моих нет, — причитала Антонина Васильевна, гремя ведром. — Ромка мой, дурак наивный, по две смены на станках пашет. А эта сидит целыми днями, в телефон пялится. Знаем мы таких тихонь!
— Да неужто нагуляла? — ахнула соседка, понизив голос до хриплого шепота.
— «Этот живот от чужого молодца!» — орала свекровь на весь подъезд, даже не думая сдерживаться. — Вот помяни мое слово! Ромка в январе в соседнюю область на монтаж уезжал, три недели его не было. А она мне тут про сроки задвигает. Вылетит отсюда со своим приплодом, как только родит. Там сразу видно будет, чья порода!
Света замерла, прижавшись спиной к холодной стене подъезда. Она так сильно сжала замок на куртке, что руки затряслись. В груди все перехватило от обиды.
Вечером Рома пришел с работы бледный и какой-то дерганый. Долго мыл руки в ванной, потом сел на кухне, обхватив чашку с остывшим чаем.
— Свет, мне уехать надо, — глухо сказал он, глядя в окно. — На десять дней. Там объект под сдачу горит, мужики не справляются. Платить обещают в троекратном размере. Нам этих денег как раз хватит, чтобы взнос за ту двушку на Парковой внести. И сразу съедем.
— Ром, не надо, — Света положила руку ему на плечо. От его волос пахло зимней свежестью и бензином. — Мне рожать через две недели. Врач сказал, может и раньше начаться. Я тут одна с ней с ума сойду.
— Я быстро. Туда на машине, отработаю и обратно. Деньги очень нужны, Свет. Я хочу, чтобы мой сын в свою квартиру из роддома приехал, а не в этот дурдом.
Он уехал ранним утром, оставив на тумбочке деньги и записку с номером бригадира.
Следующие три дня тянулись как густая смола. Антонина Васильевна демонстративно не разговаривала с невесткой, швыряя тарелки на стол и громко хлопая дверями. Света почти не выходила из своей комнаты.
Звонок раздался в четверг, поздно вечером. Дома пахло жареной картошкой. Света сидела на диване, штопая Ромкин свитер. Телефон зажужжал на столе. Номер был незнакомый.
— Да? — она откашлялась, голос спросонья дрогнул.
— Супруга Романа Игоревича? — спросил жесткий мужской голос на фоне какого-то гула. — Старший инспектор ГИБДД Соколов. У нас тут несчастный случай на дороге на трассе М-4. Фургон занесло на встречку. Вашему мужу сейчас совсем хреново, его отправили в областную клиническую больницу.
Телефон выскользнул из рук и упал на ковер. Света попыталась вдохнуть, но воздуха будто не хватало.
— Что там? Кто звонит по ночам? — Антонина Васильевна выглянула из коридора, вытирая руки полотенцем. Увидев лицо невестки, она замолчала.
— Рома… — Света с трудом шевелила губами. — На дороге… Он в больнице.
Свекровь в лице изменилась, стала белее стены. Полотенце упало на пол.
— Я еду, — Света тяжело поднялась, цепляясь за подлокотник. — Надо машину… или такси…
— Куда ты поедешь?! — вдруг рявкнула Антонина Васильевна, перекрывая ей дорогу. В ее голосе не было привычной злобы, только какой-то дикий страх. — Ты на себя посмотри! В сугробе родишь по дороге! Сиди здесь, поняла? Сиди и не дергайся. Я сама поеду.
Она собралась за десять минут. Накинула старое пальто, схватила паспорт и выскочила за дверь, бросив напоследок:
— Если с ним что-то случится… Я не знаю, что я с тобой сделаю.
Дорога на попутке и рейсовом автобусе показалась пожилой женщине адом. Ее укачивало, пахло соляркой и чужим потом. В голове билась только одна мысль: «Только дыши, сыночек».
В больнице было прохладно и пахло хлоркой. Врач в мятом зеленом костюме стоял в коридоре, устало потирая глаза.
— Состояние стабильное, но повреждений много, — сухо сказал он, глядя поверх очков. — Был сильный удар. Ноги серьезно задеты. Будет лежать минимум месяц, потом долго восстанавливаться.
Когда Антонину Васильевну пустили в палату, она едва устояла на ногах. Ее Ромка, всегда такой сильный, казался сейчас беззащитным среди всех этих трубок и пищащих аппаратов.
Она села на стул рядом с кроватью и закрыла лицо руками, сдерживая слезы.
— Мам… — раздался тихий звук.
Она вскинула голову. Рома смотрел на нее мутными глазами.
— Ромочка… Родной мой… Зачем же ты поехал-то… — она гладила его забинтованную руку.
— Мам, — он тяжело сглотнул. — Света… Как она?
— Да дома она! Ты о себе думай!
— Слушай меня, — голос Ромы вдруг стал твердым, в нем появились те самые строгие нотки. — Ей рожать вот-вот. Возвращайся к ней. Завтра же. И чтобы с ее головы волос не упал. Это мой сын, мам. Если ты ее хоть словом обидишь, пока я здесь… я забуду, что ты моя мать.
Антонина Васильевна замерла. Хотела возразить, но посмотрела в его глаза и молча кивнула.
Она вернулась в город через сутки. Едва повернув ключ в замке, она услышала странный звук. Света сидела на полу в коридоре, привалившись спиной к тумбочке, и тяжело дышала.
— Началось… — выдохнула девушка, увидев свекровь. — Машину… пожалуйста.
Антонина Васильевна бросилась к телефону. Руки тряслись, она не сразу попала по кнопкам.
Следующие несколько часов слились в сплошной кошмар. Роддом, светлые стены, крики, запах спирта и медикаментов. Свекровь сидела в коридоре на жестком диванчике, комкая в руках бумажку из аптеки. Внутри нее боролись два чувства: страх за невестку и тот самый ядовитый червяк сомнения.
«А вдруг соседка права? — билась в голове нехорошая мысль. — Вдруг сейчас вынесут чужого? Темненького… Как я сыну в глаза посмотрю? Он же там калекой лежит ради них».
К утру в коридор вышла усталая акушерка.
— Родственники? Поздравляю. Мальчик, три восемьсот. Крепкий пацан.
На выписку Антонина Васильевна приехала одна. Рома звонил из больницы каждый день, голос его звучал бодрее, но приехать он не мог.
В выписной комнате было душно. Света стояла бледная, с темными кругами под глазами, держа в руках синий конверт с белым бантом. Она нервно теребила край ленты.
Антонина Васильевна подошла ближе. Взглянула на невестку сухо.
— Ну, давай сюда. Посмотрю, кого ты нам принесла, — голос свекрови прозвучал неприветливо. Она так и не смогла сразу задавить в себе эту злобу.
Она неловко взяла конверт. Малыш спал. Светлый пушок на голове, сморщенное личико. Ничего непонятно.
Антонина Васильевна аккуратно отвернула уголок пеленки, чтобы поправить воротничок. Ткань скользнула вниз, открыв крошечное правое плечо ребенка.
Свекровь замерла.
Там, прямо под ключицей, четко виднелось темное пятнышко странной формы, похожее на отпечаток пальца. Абсолютно такое же было у Ромы. И у покойного мужа Антонины Васильевны. Это была их фамильная метка. Такое невозможно было подделать или «нагулять».
Женщина стояла, уставившись на это крошечное пятнышко. Весь мир перевернулся. Вся та грязь, которую она месяцами лила на эту тихую девочку, вдруг обрушилась на нее саму. Она поняла, что едва не уничтожила собственную семью.
Ее губы задрожали.
— Внучок… — сипло выдавила она, прижимая кулек к груди. Слезы покатились по щекам, падая на синюю ткань.
Света растерянно моргнула. Она готовилась к очередному скандалу, но точно не к этому.
Антонина Васильевна шагнула к невестке и свободной рукой неловко, но крепко прижала ее к себе.
— Светочка… Девочка моя хорошая, — она плакала, не стесняясь никого. — Прости ты меня, дуру. Прости, умоляю. Я же от злости своей ослепла совсем. Думала, ты Ромку от меня оторвешь… Прости, если сможешь.
Света почувствовала, как в горле встал ком. Она уткнулась лицом в пальто свекрови и тоже заплакала.
Рома вернулся домой только через полтора месяца. С костылями, похудевший, но с улыбкой. Когда машина остановилась у подъезда, на лавочке сидела соседка тетя Люба.
— О, Ромка! Живой! — радостно заголосила она. — А мы тут с матерью твоей переживали! Ну как там твоя-то? Сидит на шее, так и не выгнали?
Антонина Васильевна, расплачивавшаяся с водителем, резко обернулась. В ее глазах блеснул такой холод, что соседка замолчала.
— Ты, Люба, рот свой закрой, — голос свекрови ударил резко. — Света — мать моего внука. И хозяйка в этом доме. Еще раз услышу, что ты про мою невестку что-то вякаешь — я тебе устрою веселую жизнь. Поняла?
Соседка сглотнула и быстро ушла в подъезд.
Вечером они сидели на кухне втроем. В соседней комнате тихо сопел маленький Илюшка. Рома посмотрел на жену.
— Страховку выплатили. Плюс те деньги за объект. Нам полностью хватает на квартиру. Можно на выходных ехать договор оформлять, — сказал он.
Антонина Васильевна, наливавшая чай, замерла.
— А куда вам сейчас спешить? — тихо спросила она, протирая стол. — С ремонтом там возиться… А ты на костылях. Свете одной тяжело с малым будет.
Она подняла глаза. В них больше не было злобы. Только усталость и робкая надежда.
— Живите пока здесь. Места всем хватит. Да и как я теперь без Илюшки-то?
Рома удивленно посмотрел на мать, потом на Свету. Девушка тепло улыбнулась и накрыла руку мужа своей ладонью. На старой кухне пахло свежим чаем, домашним печеньем и спокойствием, за которое они заплатили слишком высокую цену.
