— Развод ничего не значит, ты все равно обязана ухаживать за моей матерью, — бывший муж вальяжно развалился на диване.
Вера Сергеевна замерла с кухонным полотенцем в руках. Ей пятьдесят шесть, из которых двадцать восемь она щедро спонсировала жизнь этого диванного мыслителя. Развелись три года назад. Расходились шумно, с дележкой хрустальных салатниц и жаркими спорами о том, кто внес больший вклад в мировую гармонию.
И вот он сидит. В ее личной, выстраданной двушке. Закинул ногу на ногу, явив миру пятку в протертом черном носке.
«Господи, — подумала Вера, мысленно возводя очи горе, — взрослый мужик, седина в бороду, а логика как у инфузории-туфельки. Расстались ведь, как в море корабли. И тут здрасьте, приплыли».
— Валера, — медленно, как человеку с серьезным отставанием в развитии, произнесла она. — Мы с тобой чужие люди. В паспорте штамп стоит. В загсе тетенька торжественную речь толкала. Все, финита ля комедия. Какая мать? Какое «обязана»?
Валерий снисходительно хмыкнул, поправил воротник рубашки, которую Вера ему, слава богу, больше не гладила. Он всегда умел смотреть на окружающих так, словно только что изобрел колесо, а все остальные до сих пор ездят на квадратном.
— Верочка, ты мыслишь категориями мещанства, — протянул он. — Штамп — это бюрократическая фигня. А семья — это социальный монолит. Зинаиде Аркадьевне восемьдесят один. У нее давление, радикулит и тонкая душевная организация. Ей нужен женский уход. А моя нынешняя спутница жизни, Снежана… она не может. У нее аллергия на пыль веков и стресс от вида тонометра. К тому же, у нее свежий маникюр.
Вера живо представила эту Снежану: губы уточкой, ресницы опахалом, в голове — веселый сквозняк.
Не успела она посоветовать бывшему мужу нанять профессиональную сиделку и отправиться в долгое пешее путешествие, как в прихожей звякнул звонок. Валера резво подорвался, распахнул дверь, и в квартиру вплыла Зинаида Аркадьевна. За ней потный грузчик волок три клетчатые сумки челнока из девяностых, винтажный торшер и клетку с обезумевшим кенаром.
— Верочка! — трагично возвестила бывшая свекровь с порога. — Валера сказал, ты тут сохнешь от одиночества и слезно умоляла меня пожить с тобой до весны! Я не могла отказать. Мы же не чужие люди!
Вера прислонилась к дверному косяку. Картина маслом: «Не ждали». Как говаривал управдом в «Бриллиантовой руке»: «Наши люди в булочную на такси не ездят». А наши бывшие мужья, видимо, сплавляют своих мам бывшим женам, играя на их советском воспитании. Валера тем временем бочком, бочком — и растворился на лестничной клетке, только лифт радостно скрипнул.
Выгнать пожилого человека в ночь Вера физически не смогла. Интеллигентность врожденная, будь она неладна.
Начались будни полнейшего абсурда. Зинаида Аркадьевна оккупировала спальню, переставила фикус (хотя утверждала, что это просто «для лучшего света») и начала масштабную инвентаризацию Вериной жизни.
— Вера, а почему у тебя сыр фермерский? Он же стоит как чугунный мост! — вещала свекровь с утра, намазывая этот самый сыр толстым слоем на батон. — Надо экономить. Вот макароны по-флотски — прекрасная, сытная еда. И дешево.
— Зинаида Аркадьевна, — вздыхала Вера, оттирая плиту от сбежавшего молока. — Я работаю старшим товароведом. У меня нет кредитов. Я могу себе позволить нормальный сыр.
— Пыль на верхнем шкафчике, — невозмутимо парировала старушка, переводя взгляд. — При Валерочке ты себе такого попустительства не позволяла.
Финансовая сторона вопроса тоже тяжелым якорем легла на Верины плечи. Пенсия свекрови оседала на какой-то карточке, которую та «оставила сыночке на хранение». Вера покупала продукты, платила за коммуналку, щедро наматываемую масляным обогревателем свекрови, и слушала лекции о вреде транжирства.
Терпение лопнуло на пятый день. Кенар орал с шести утра, свекровь настоятельно требовала на обед домашние фаршированные перцы, а Валера упорно скидывал звонки.
Вера решила нанести визит вежливости в квартиру Зинаиды Аркадьевны. Надо же, в конце концов, забрать мазь от суставов, которую старушка забыла. Ключи у Веры остались старые, еще с тех времен, когда они ездили туда поливать цветы.
Поднявшись на нужный этаж маминой хрущевки, Вера тихонько повернула ключ в замке. Дверь поддалась.
Из гостиной доносились громкие звуки стрельбы и отборный английский сленг. Вера заглянула в комнату и остолбенела.
Никакой Снежаны там не было в помине. Посреди гостиной стоял гигантский новенький телевизор диагональю с небольшое футбольное поле. Напротив, в дорогом кожаном кресле-реклайнере, возлежал Валера в семейных трусах и увлеченно резался в приставку. Вокруг живописно валялись пустые коробки от пиццы.
Вера, всю жизнь работавшая в торговле и знавшая толк в дебете с кредитом, моментально сложила два и два. Валера сдал свою хорошую квартиру в центре, купил на эти деньги элитную приставку, кресло и телевизор, переехал к матери, а саму мать — чтобы не зудела над ухом и не мешала вести богемный образ жизни — технично выселил к бывшей жене под соусом «одиночества». Гениальная схема. Мавроди бы утер слезу умиления.
Скандалить? Бить посуду? Ну уж нет. Вера Сергеевна тихо прикрыла дверь и вышла на улицу. Она зашла в супермаркет, купила баночку самых пахучих рижских шпрот, чесночные гренки и бутылку хорошего полусладкого.
Вечером она накрыла на стол.
— Зинаида Аркадьевна, выпьем, — ровным тоном предложила Вера.
— Я не употребляю! — поджала губы старушка, но к бокалу пододвинулась.
Вера молча достала телефон и включила видео, которое успела снять из коридора. На экране сыночка-корзиночка в трусах орал в гарнитуру: «Прикрывай, я перезаряжаюсь!», размахивая куском пепперони над маминым любимым ковром.
Старушка побледнела. Ее мир с треском рухнул. Ее утонченный сын, который уверял, что днями и ночами работает над философскими мемуарами, оказался обыкновенным великовозрастным обалдуем, променявшим родную мать на игрушки.
— Мой ковер… — прошептала Зинаида Аркадьевна, хватаясь за сердце. — На него же капает жир!
— Ваша пенсия, Зинаида Аркадьевна, — ласково добавила Вера, подливая вино, — судя по всему, уходит на оплату подписок в онлайн-играх. А свою квартиру он сдал. Выселил вас ко мне, чтобы вы ему играть не мешали.
В глазах бывшей свекрови сверкнула ледяная сталь, которую Вера не видела со времен дефицита восьмидесятых. Женщины переглянулись. В этот момент между ними рухнула многолетняя стена вражды. Они стали союзниками.
Утром следующего дня Валера сладко спал. Его разбудил грохот, от которого содрогнулись стены хрущевки.
Он подскочил на своем кожаном кресле. В комнате стояла его мать, улыбающаяся Вера, а с ними — трое суровых мужиков в заляпанных краской комбинезонах.
— Мама?! — пискнул Валера, судорожно прикрываясь коробкой от пиццы. — Ты почему не у Веры? Тебе же там было хорошо!
— Мне везде хорошо, сынок, — зловеще, как терминатор перед атакой, произнесла Зинаида Аркадьевна. — Особенно в своей законной жилплощади. Я тут подумала: пора делать капитальный ремонт. Снимать полы, менять проводку, штукатурить стены. Мужчины, начинайте ломать перегородку в коридоре!
Рабочие с энтузиазмом завели перфоратор.
— Какой ремонт?! — заорал Валера, зажимая уши. — А как же моя приставка?! Мой покой?! Мой творческий процесс?!
— А ты, сыночек, будешь помогать, — отчеканила мать, перекрывая шум дрели. — Раз уж ты тут живешь. Будешь мешки с цементом таскать и мусор выносить. Денег-то у меня на грузчиков нет, карточка же у тебя. Так что отрабатывай проживание. Или съезжай.
Валера пошел пятнами. Съезжать было физически некуда — в его квартире жили суровые арендаторы, с которыми подписан жесткий договор на год. Деньги за аренду он вбухал в кресло и телевизор. А Снежана заблокировала его номер еще месяц назад, устав ждать путевку на море.
— Я не могу таскать мешки! У меня тонкая душевная организация! И радикулит! — взвыл бывший муж, прижимаясь к плазменной панели, как к родному дитяти.
— Ничего, физический труд облагораживает, — философски заметила Вера, поправляя прическу. — Как говорится, труд сделал из обезьяны человека. У тебя появился уникальный шанс повторить этот эволюционный скачок.
Зинаида Аркадьевна лично выдала сыну широкий шпатель и пульверизатор с водой.
— Сдирай обои, Валера. И чтобы к вечеру эта стена была голая. А телевизор твой мы сейчас в ломбард сдадим. На стройматериалы не хватает.
…Вера возвращалась домой. На улице светило яркое, прохладное солнце. В ее квартире больше не пахло чужим валокордином, никто не распевал по утрам птичьи трели, и никто не рассуждал о социальных монолитах.
Она зашла в свою тихую прихожую, скинула туфли. Прошла на кухню, заварила себе крепкий чай и с удовольствием отрезала огромный кусок дорогого фермерского сыра.
Развод, может, и правда ничего не значит для некоторых философов. Но для Веры он означал самое главное — абсолютный, ничем не нарушаемый покой. И немного житейской справедливости, которая иногда спускается не с небес, а заходит через дверь в виде разозленной пенсионерки со шпателем наперевес.
Вера думала, что после ремонтного кошмара Валера оставит её в покое навсегда. Но через две недели он объявился снова — с букетом увядших гвоздик и предложением, от которого у неё перехватило дыхание. А то, что она узнала о Зинаиде Аркадьевне, перевернуло всё с ног на голову…
