Десять лет я вгрызалась зубами в эти стены, вылизывая каждый сантиметр. Я думала, что строю рай, а оказалось — копала себе могилу. Когда мой муж замахнулся на итальянскую плитку, я поняла: либо умрет этот интерьер, либо наши отношения.
***
Я вошла в прихожую и первым делом проверила, ровно ли лежат ключи на консоли из карельской березы. Ровно. Параллельно краю. Идеально.
— Вероника, ты опять? — голос Павла донесся из кухни, тяжелый, как мешок с цементом. — Ты даже разуваешься так, будто совершаешь священный обряд.
Я не ответила. Я смотрела на едва заметное пятнышко на стене цвета «пыльная роза». Откуда? Мы же не дышим на эти обои.
— Паша, ты задевал стену сумкой? — спросила я, чувствуя, как внутри разгорается холодный пожар.
— Господи, началось! — он вышел в коридор, жуя бутерброд. Крошка упала на паркет. — Да, задел. И что? Это просто стена, Ника!
— Просто стена? — я медленно подняла глаза. — Я искала этот оттенок три месяца. Я заказывала эти обои из Англии, когда курс скакал так, что у меня руки тряслись. Это не «просто стена». Это мои нервы. Мои годы.
— Это твоя болезнь, — отрезал он. — Ты превратила дом в музей. Здесь сесть страшно, лечь страшно. Я здесь лишний элемент декора, да?
Я провела пальцем по шелковистой поверхности. Я чувствовала эту квартиру кожей. Каждый стык плинтуса — как мой собственный шрам. Если здесь появится царапина, я почувствую боль. Настоящую, физическую.
— Ты не понимаешь, — прошептала я. — Это единственное место в мире, где всё правильно. Где всё под моим контролем.
— Твой контроль нас душит, — Паша развернулся и ушел, оставив за собой шлейф из крошек и разочарования.
***
Вечер тянулся, как липкий кисель. Я оттирала пятнышко специальным раствором, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. Паша сидел в гостиной на диване, к которому я запрещала подходить с едой.
— Нам надо поговорить, — сказал он, не глядя на меня.
— Если ты про пятно, я его вывела, — отозвалась я из кухни.
— Ника, сядь. Пожалуйста.
Я села на край кресла. Аккуратно. Чтобы не помять обивку.
— Моей матери плохо. Ты знаешь. Одной ей в той трешке не справиться, — он замолчал, подбирая слова. — Я предлагаю продать эту квартиру. И переехать к ней. Денег с продажи хватит на её лечение и на то, чтобы закрыть все наши долги. Еще и останется.
В ушах зазвенело. Продать? Эту квартиру?
— Ты сейчас… ты сейчас предложил мне вырвать мне сердце? — мой голос сорвался на хрип.
— Перестань истерить! Это просто квадратные метры! — он вскочил. — У мамы там ремонт нормальный, ну, старый, конечно, но жить можно…
— Жить можно?! — я тоже вскочила. — Паша, я десять лет здесь каждый гвоздь выбирала! Я спала на полу, когда мы копили на эту сантехнику! Ты хочешь, чтобы я уехала в ее «бабушатник» с коврами на стенах и запахом корвалола?
— Это моя мать! — крикнул он.
— А это — моя жизнь! — крикнула я в ответ. — Переезд отсюда для меня — это смерть. Ты понимаешь? Смерть!
***
Три дня мы жили как чужие. Он не смотрел на меня, я не смотрела на него. Я только ходила по комнатам и гладила поверхности. Мой мрамор на кухне. Мой свет в спальне.
— Ты эгоистка, Вероника, — сказал он за завтраком. — Ты любишь эти шторы больше, чем меня.
— Я люблю порядок, Паша. А ты хочешь затащить меня в хаос и деградацию.
— Хаос — это жизнь! А у тебя здесь склеп! Красивый, дорогой, стерильный склеп!
Он схватил чашку. Дорогую, фарфоровую, из лимитированной коллекции.
— Оставь, разобьешь, — холодно бросила я.
— И что тогда? Небо упадет на землю? — его глаза налились кровью. — Ты посмотри на себя! Ты же не женщина, ты — функция по поддержанию чистоты!
— Зато у меня есть вкус! — сорвалась я. — В отличие от твоей мамы, которая хранит пустые банки из-под майонеза на балконе!
— Не смей трогать мою мать! — Паша грохнул чашкой по столу. По столешнице из искусственного камня пошла микротрещина. Или мне так показалось?
Я вскрикнула и бросилась к столу, закрывая его руками.
— Уйди! — прошипела я. — Ты вандал. Ты просто животное, которое не ценит красоту!
***
Вечером он пришел пьяным. Впервые за пять лет. Он прошел в гостиную в грязной обуви. Прямо по ковру с длинным ворсом, который я чистила только вручную.
— Паша, разуйся сейчас же! — я подбежала к нему, пытаясь стянуть с него ботинки.
— Отвали, — он оттолкнул меня. — Я хочу чувствовать себя дома, а не в операционной.
Он подошел к полке, на которой стояли мои коллекционные вазы. Те самые, за которыми я летала в Париж.
— Это же так важно для тебя, да? — он усмехнулся. — Эти стекляшки важнее, чем то, что я чувствую?
— Поставь на место, — голос дрожал. — Паша, не делай глупостей.
— Глупость — это тратить жизнь на полировку дерева! — он взмахнул рукой и смахнул верхнюю вазу.
Звук разбитого стекла был похож на выстрел. У меня внутри что-то оборвалось. Я упала на колени, пытаясь собрать осколки.
— Ты… ты чудовище, — шептала я. — Ты убил ее.
— Это просто ваза, Ника! — он начал срывать со стены полку. — Смотри! Стены не плачут! Им плевать! Это просто кирпичи и штукатурка!
Он дернул полку с такой силой, что кусок штукатурки вывалился вместе с дюбелем. На моих идеальных обоях зияла дыра. Рана. Глубокая, рваная рана.
***
Я не плакала. Я встала и пошла в кладовку. Достала шпатель и остатки смеси.
— Уходи, — сказала я ровным, мертвым голосом.
— Ника, очнись… — он, кажется, начал трезветь, глядя на дыру в стене.
— Уходи к матери. К банкам, к коврам, к пыли. Я не дам тебе разрушить то, что я создавала десять лет. Ты здесь больше не живешь.
— Ты серьезно? Из-за дырки в стене ты выгоняешь мужа?
— Это не дырка в стене, — я начала методично замешивать раствор. — Это дырка в моей безопасности. Ты — угроза. Ты хочешь, чтобы я стала такой же серой и бесформенной, как всё вокруг. А я — это эта квартира. Понимаешь?
— Ты сумасшедшая, — он покачал головой. — Ты реально больна. Тебе лечиться надо, а не ремонт делать.
— Дверь там, — я указала шпателем на выход. — Ключи оставь на консоли. Параллельно краю.
Он ушел. Громко хлопнул дверью. От вибрации упала еще одна рамка с фотографией. Стекло треснуло. Я даже не вздрогнула. Я просто подошла и начала заделывать рану на стене.
***
Прошел месяц. В квартире воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Никто не крошил на пол. Никто не двигал стулья со скрипом. Никто не дышал мне в затылок, когда я протирала зеркала.
Я восстановила всё. Дыра на стене заделана так, что не найти следа. Новая ваза куплена — еще дороже прежней. Ковер вычищен до идеальной белизны.
Я сидела в центре гостиной на диване. Моя квартира сияла. Она была безупречна. Каждая линия, каждый блик света на лакированной поверхности — всё было под моим контролем.
Я посмотрела в зеркало. Отражение было таким же холодным и отполированным, как интерьер. Ни одной лишней морщинки, ни одного выбившегося волоска.
— Вот и всё, — сказала я вслух.
Голос прозвучал странно. Как будто в пустом соборе. Стены поглотили звук, не дав ему эха.
Я встала, чтобы поправить подушку, на которой только что сидела. Взбила её, вернула идеальную форму. И вдруг поняла, что мне нечего делать. Совсем.
Все поверхности были чисты. Все вещи лежали на местах. Я достигла идеала.
***
Я подошла к окну. На улице шел дождь, люди бежали по лужам, пачкали обувь, зонты ломались от ветра. Там была жизнь — грязная, шумная, хаотичная.
А здесь… здесь был вакуум.
Я приложила ладонь к стене. Она была холодной. Раньше мне казалось, что она греет меня, что она — мой панцирь. Но панцирь нужен только живому существу. А что внутри у меня?
Я вспомнила Пашу. Его смех, его дурацкие крошки, его тяжелые шаги. С ним квартира была фоном. А теперь она стала главным героем. А я — лишь обслуживающим персоналом. Призраком, который стирает пыль с собственных надгробий.
Я посмотрела на телефон. Ни одного пропущенного. Он не звонил. Наверное, сидит сейчас в той старой трешке, пьет чай из треснувшей кружки и смеется над какой-нибудь глупостью по телевизору. Ему тепло.
А мне — красиво.
Я легла на кровать, боясь помять покрывало. Лежала ровно, вытянувшись в струнку.
Это была идеальная квартира. Мой шедевр. Моя десятилетняя работа. Моя крепость.
И мой склеп.
Я закрыла глаза и поняла: я победила. Я сохранила каждый винтик. Но в этой битве за интерьер я потеряла единственного человека, который мог бы заметить, как красиво падает свет на мои идеальные стены.
Теперь на них смотреть было некому. Кроме меня.
Что страшнее: обнаружить трещину на идеальном мраморе или осознать, что вы сами стали лишь функциональной деталью интерьера, которую некому больше обнять?
