— Мама очень хочет в этой квартире жить, — говорил Саша. — Мечтает. Да и тебе она зачем? Будет лучше на маму переоформить.
Света молчала, не зная, что сказать. Неужели муж и правда думает, что она должна просто так взять и подарить свекрови свое имущество? Саша, видимо, принял молчание за согласие.
— Прямо сейчас поедем твою добрачную квартиру на маму переоформлять, — приказным тоном заявил он, отодвигая тарелку с недоеденными макаронами по-флотски.
Света, которая в этот момент как раз занесла вилку над своей порцией, так и застыла. Взгляд её упал на настенный календарь, где красным было обведено 15 марта. «Мартовские иды», — мелькнула в голове непрошеная историческая справка. Шекспир, Цезарь, «И ты, Брут?». Брут в лице законного супруга Саши сидел напротив в растянутой домашней футболке и смотрел на неё с тем самым выражением лица, с которым обычно объявляют войну или требуют немедленно выдать заначку.
— Ушам своим не верю, — Света медленно опустила вилку. — Саш, ты часом не перегрелся? Какую квартиру? На какую маму? У тебя весеннее обострение началось?
На кухне воцарилась та самая зловещая тишина, которая бывает в старых фильмах перед тем, как главные герои начнут бить посуду. Только посуду бить было жалко — чешский сервиз, подарок мамы на свадьбу, всё-таки. За окном уныло капало: весна в этом году не торопилась, грязный снег во дворе таял неохотно, обнажая «сюрпризы» от соседских собачек. Настроение у Светы и так было не ахти, а тут ещё этот семейный бенефис.
В дверях кухни нарисовалась фигура свекрови, Евгении Ренатовны. Она, как всегда, возникла беззвучно, словно тень отца Гамлета, только в бигуди и байковом халате в жуткую розочку. Евгения Ренатовна жила с ними последние полгода, с тех пор как в её собственной однушке случился «глобальный потоп» по вине соседей сверху. Потоп давно устранили, страховую выплату получили, но уезжать от «дорогих детей» свекровь не спешила. Ей тут нравилось: телевизор огромный, холодильник всегда полный, а главное — есть кого поучать с утра до вечера.
— А что такого Саша сказал, Светочка? — медовым голосом осведомилась Евгения Ренатовна, просачиваясь к столу. — Сын просто заботится о семье. Обо всей семье, заметь.
— Заботится? — Света почувствовала, как внутри начинает закипать то самое чувство, которое обычно предшествует грандиозному скандалу. — Оформляя мою добрачную квартиру на тебя? Это какая-то новая форма заботы, о которой я не знала?
Ситуация была абсурдной до невозможности. У Светы действительно была квартира. Трёхкомнатная сталинка в хорошем районе, доставшаяся ей от бабушки. Потолки три метра, паркет «ёлочкой», тихий двор. Они с Сашей эту квартиру всегда сдавали. Деньги шли не на шмотки и помады, а в «образовательную кубышку» для их дочери Риты. Ритке семнадцать, одиннадцатый класс, репетиторы по трём предметам (цены — тушите свет, каждый раз в книжном магазине Света оставляла половину зарплаты), впереди маячил поступление на платное отделение престижного вуза. Бюджет там светил только гениям или льготникам, а Ритка была просто хорошей, старательной девочкой без особых суперспособностей.
Квартиранты, молодая пара программистов, платили исправно, жили тихо, Света на эти деньги даже не дышала, сразу переводила на отдельный счёт. И вот теперь — здравствуйте, я ваша тётя.
— Света, ты не понимаешь, — Саше, видимо, стало неудобно под её прямым взглядом, и он принялся накручивать на вилку остатки макарон, хотя есть явно не хотел. — Времена сейчас неспокойные. Мало ли что. Налоги поднимут, или ещё какая фигня. А на маме квартира будет в сохранности. Пенсионерам льготы положены, опять же.
— То есть, по-твоему, на мне она не в сохранности? — Света сложила руки на груди. — Семнадцать лет была в сохранности, а тут вдруг — бац! — и угроза возникла? И какая связь между льготами для пенсионеров и необходимостью дарить недвижимость свекрови?
Евгения Ренатовна горестно вздохнула, прижав пухлую ладонь к груди.
— Светочка, ну зачем ты так. Мы же одна семья. Разве я вам чужая? Я же для вас стараюсь.
«Ага, для нас она старается, — хмыкнула Света про себя. — Плавали, знаем. Как в том анекдоте: «Всё для вас, дорогие дети, лишь бы мне хорошо было»».
В этот момент в кухню вихрем влетела Рита. В наушниках, в оверсайз-худи, на котором, кажется, можно было разглядеть меню за последнюю неделю, и с вечным выражением мировой скорби на лице. ЕГЭ давил на неокрепшую психику почище асфальтоукладчика.
— Мам, пап, а что у вас за ор? — спросила она, вытаскивая один наушник. — Я в комнате слышу, как вы тут… коммунизм строите. Привет, ба.
— Ничего мы не строим, Риточка, — Евгения Ренатовна тут же сменила тон на елейный. — Просто обсуждаем важные семейные вопросы. Твоё будущее, между прочим.
— Моё будущее? — Рита скептически выгнула бровь. — Это вы про то, поступлю я или нет? Так я репетитора по матану ненавижу. Он пахнет нафталином и старыми учебниками.
— Ритуль, иди к себе, мы разберемся, — Света постаралась придать голосу твёрдости. Меньше всего ей хотелось посвящать дочь в этот цирк шапито.
Рита пожала плечами, цапнула со стола яблоко и испарилась так же быстро, как появилась. Света выждала паузу, пока шаги дочери затихнут в коридоре.
— Итак, — она снова повернулась к мужу и свекрови. — Жду внятных объяснений. Без вот этого «времена неспокойные» и «одна семья». В чём реальная причина этого гениального плана? Саш, не молчи. Ты же у нас глава семьи, муж и мужчина. Тебе и слово держать.
Саша заёрзал на стуле. Вид у него был, прямо скажем, не героический. Помнится, когда они только познакомились, он казался ей таким надёжным, этаким Ильёй Муромцем в джинсах-варёнках. А сейчас… Семён Семёныч Горбунков в чистом виде, только без бриллиантов в гипсе.
— Ну… понимаешь… Мама решила, что ей пора пожить в комфорте. Сталинка — это же класс. А однушку свою она продаст.
Света почувствовала, как у неё начинает дёргаться правый глаз.
— Продаст? И что? Деньги в банк положит под проценты? Будет на них путешествовать по Золотому кольцу?
— Нет, Светочка, — Евгения Ренатовна подалась вперёд, глаза её заблестели. — Я хочу машину купить. Хорошую. Джип. Ну, или кроссовер, как они сейчас называются. Чтобы на дачу ездить удобно было, и вообще… Чувствовать себя независимой.
У Светы перехватило дыхание. Это было уже даже не смешно. Это был какой-то запредельный сюрреализм.
— Кроссовер? — переспросила она, боясь, что ослышалась. — Вы, Евгения Ренатовна, в свои семьдесят лет, с давлением и близорукостью минус пять, хотите сесть за руль кроссовера? И ради этого я должна подарить вам квартиру, на деньги от аренды которой ваша внучка собирается учиться? Вы вообще в своём уме? Саш, ты это слышишь?
— Света, не ори, — огрызнулся муж, которому, очевидно, было очень неловко за всю эту ситуацию, но деваться было некуда — маман давила авторитетом. — Мама имеет право на мечту. А квартира… Мы же не чужим людям отдаём. Будем там все вместе бывать. Летом, например.
— «Будем бывать», — передразнила Света. — А квартирантов куда? Выгнать? Сказать: «Извините, бабушке джип приспичил, так что пакуйте чемоданы»? А деньги за учёбу Риты откуда брать? Твоей зарплаты инженера на заводе (которую, к слову, задерживают уже второй месяц) и моей ставки методиста в доме творчества едва хватает на коммуналку, кредиты и еду. А цены в магазинах видел? На прошлой неделе яйца стоили сотню, сегодня — сто тридцать. Масло сливочное — вообще золотое стало. Заначка наша тает быстрее снега на улице. На какие шиши мы Риту учить будем?
— Да ладно тебе, — махнул рукой Саша, хотя в глазах читалась паника. — Поступит на бюджет. Зря, что ли, мы столько денег на репетиторов ухали? А если нет — кредит возьмём. Образовательный. С льготной ставкой.
Света посмотрела на мужа так, словно видела его впервые. Человек, с которым она прожила двадцать лет, предлагал повесить на семью ещё один огромный кредит, лишив при этом стабильного дохода от аренды, ради того, чтобы его мама на старости лет покаталась на джипе. Это было за гранью добра и зла. Квартира была её страховкой, её «подушкой безопасности», её гарантией того, что Ритка не пойдёт работать официанткой сразу после школы, а получит нормальную профессию.
— Саш, ты дурак или притворяешься? — Света не выдержала и перешла на личности. — Какой кредит? С нашими-то доходами? Кто нам его даст? У нас и так автокредит за эту развалюху, на которой ты ездишь, ещё два года платить. И Евгения Ренатовна… За руль? Да она последний раз правила видела, когда Гагарин в космос летал. Она же через сто метров столб соберёт. Или, не дай бог, человека собьёт. Кто отвечать будет? Ты?
— Ну зачем ты так сразу, Светочка, — обиженно протянула свекровь. — Я в молодости на мотоцикле ездила. У меня реакция отличная. И очки я новые куплю. А то, что в сталинку перееду — так это же справедливо. Сашенька там прописан, между прочим. И Риточка. А я, как бабушка и мать, имею право…
— Прописан — не значит собственник, — отрезала Света. — Квартира моя. И точка. И никаких переоформлений не будет. Ни на маму, ни на папу, ни на римского папу. Разговор окончен. Мама, идите… посмотрите телевизор. Там как раз ваша любимая передача про то, как звёзды в отелях скандалят.
Евгения Ренатовна поджала губы, в глазах её блеснули слёзы (репетировала она этот приём годами, не иначе).
— Сашенька, ты слышал? Она меня гонит. Из собственного дома гонит.
— Света, — Саша встал, пытаясь придать себе грозный вид. — Не смей так разговаривать с моей мамой. Ты… ты… эгоистка! Думаешь только о себе и о своих квадратных метрах. А о том, что маме тяжело в её однушке на пятом этаже без лифта, тебе плевать. Ей нужен комфорт. Сталинка — на втором этаже, там потолки высокие, воздуха много.
— Воздуха много? — Света расхохоталась. Истерически, но остановиться не могла. — Ей, значит, воздуха мало, а нам, когда мы всемером в этой двушке (включая собаку и кота, которых они завели три года назад и о которых теперь заботится только Света), воздуха достаточно? Саш, ты себя слышишь? Ты предлагаешь выгнать квартирантов, лишиться денег, повесить на нас новые долги, чтобы твоя мама переехала в мою трёхкомнатную квартиру, а свою однушку продала ради машины, на которой она ездить не сможет? Это бред сумасшедшего. Это сценарий для дешёвой комедии.
Света резко встала, отчего стул с грохотом отлетел назад. Аппетит пропал окончательно. В голове пульсировала одна мысль: «Надо что-то делать. Прямо сейчас. Иначе они меня доконают».
— Света, остынь, — примирительно начал Саша, видя, что жена не на шутку разошлась. — Давай всё обсудим спокойно. Ну не сейчас, так завтра. Поедем к нотариусу, всё оформим красиво… Дарственную, или как там это делается. Мама будет довольна, мы будем спокойны. А с учёбой Риты как-нибудь решим. В конце концов, у неё есть голова на плечах.
Сашина «примирительная» улыбка подействовала на Свету как красная тряпка на быка. В этот момент она поняла: всё. Лимит терпения исчерпан. Годы компромиссов, замалчиваний, попыток быть «хорошей невесткой» и «понимающей женой» полетели в тартарары. Перед ней стояли два человека, которые нагло, без зазрения совести, пытались отнять у неё то, что принадлежало ей по праву, ради какой-то нелепой, дурацкой прихоти.
— Остыть? — Света посмотрела на мужа с ледяным спокойствием, от которого Саше стало не по себе. — Я абсолютно холодна, дорогой. Даже заморожена. Нотариус, говоришь? Дарственная? Прекрасная идея. Прямо-таки замечательная.
Евгения Ренатовна, услышав это, просияла. Она, видимо, решила, что её слёзы и нажим сына возымели действие, и невестка сдалась.
— Вот и умничка, Светочка, — свекровь попыталась погладить её по руке, но Света брезгливо отстранилась. — Я знала, что ты благоразумная женщина. У меня в этой квартире как раз гарнитур румынский хорошо встанет. Который сейчас в однушке пылится. Там зал такой большой, светлый. Мы с подругами будем там чай пить.
Саша облегчённо выдохнул.
— Ну вот, видишь, — улыбнулся он. — А ты скандал устроила. Мы же одна семья, всегда договоримся.
Света ничего не ответила. Она стояла у окна, глядя на унылый мартовский пейзаж, и в голове её созревал план. Грандиозный, коварный и абсолютно справедливый. План, который раз и навсегда расставит все точки над «i» в их семейной идиллии. Она вдруг вспомнила фразу из старого фильма, который они с мамой когда-то смотрели: «Месть — это блюдо, которое подают холодным». Что ж, она подаст его ледяным. Как мартовский ветер за окном. Света медленно повернулась к мужу и свекрови. На её лице играла странная, пугающая улыбка. Улыбка, которая не сулила ничего хорошего ни Саше с его инфантильностью, ни Евгении Ренатовне с её мечтами о джипе и румынском гарнитуре.
В кухне повисла зловещая тишина. Слышно было только, как в холодильнике монотонно гудит компрессор, да за окном проехала машина, подняв тучу грязных брызг. Саша и Евгения Ренатовна смотрели на Свету, застыв в ожидании. Они думали, что победили. Они думали, что Света сломалась. Как же они ошибались.
Света сделала глубокий вдох. Перед её мысленным взором пронеслись картины: вот она сдает документы к нотариусу, вот Евгения Ренатовна пакует чемоданы, вот Саша ошарашенно смотрит на пустой холодильник. «Посмотрим, как вы запоёте», — пронеслось у неё в голове.
Она знала, что должна сделать. Это было рискованно, это было, возможно, жестоко, но это был единственный способ сохранить рассудок, квартиру и будущее Риты. План был готов. Все пешки расставлены на доске. Часы запущены. Осталось только сделать первый ход.
И этот ход будет таким, что вся драгоценная семейка содрогнётся до основания. Света ещё раз посмотрела на мужа, на свекровь, а потом на настенный календарь. 15 марта. Мартовские иды. «Цезарь, берегись», — подумала она. И её улыбка стала ещё шире, ещё загадочнее, ещё страшнее.
