Ботинки весили по килограмму каждый. Спецобувь, подошва не скользит, но к вечеру ноги гудели так, будто по ним проехал трактор. Я расстегнула липучки, привалившись плечом к косяку. В прихожей пахло чем-то едким — не подгоревшим хлебом, к которому я привыкла на комбинате, а жжёной пластмассой или дешёвым табаком.
— Артём? — я не разулась, просто вытянула ноги.
Он сидел в кухне. Свет не горел, только экран телефона выхватывал острый подбородок и тонкие губы. Перед ним стояла пустая кружка с присохшим ободком от кофе. На столе — гора пепла прямо на клеёнке. Артём не курил в доме уже года три, с тех пор как мы сделали ремонт.
— Где деньги, Оль? — голос у него был сухой, как пережаренная корка.
Я прошла на кухню, наступая тяжёлой подошвой на ламинат. Каждый шаг отдавался в голове. На смене сегодня завернули три тонны «Дарницкого» — влажность подкачала, я стояла над чанами, фиксировала брак, и сейчас перед глазами всё ещё плавали тёмные прямоугольники буханок.
— Какие деньги? Зарплата в пятницу была. Я же говорила, за квартиру отдала, продукты взяла на неделю. Мясо в морозилке, Артём. На гуляш.
Он встал медленно. Артём был выше меня на голову, и когда он вот так выпрямлялся, кухня в нашей хрущёвке становилась совсем тесной. Он протянул руку и дёрнул мою сумку с плеча. Ремешок врезался в шею, я качнулась вперёд.
— Ты не поняла. На счету пусто. Я зашёл в приложение — там по нулям.
— Конечно, по нулям, — я попыталась забрать сумку, но он оттолкнул мою руку. — Я же сказала: аренда. Сорок две тысячи. Ты же сам просил оплатить пораньше, чтобы хозяйка не ворчала. Остаток я перевела на кредитку, за твой «Мерседес». Там просрочка была три дня.
Артём швырнул сумку на пол. Из неё вылетели ключи, синий пластиковый жетон проходной и пустой контейнер из-под обеда. Пластик жалобно хрустнул.
— Ты зачем туда полезла? Кто тебя просил? У меня там был план, я должен был перекрыться сегодня. Один рывок, понимаешь? Коэффициент был четыре один!
Я смотрела на него и не понимала. Коэффициент? Опять ставки? Он же клялся полгода назад, когда мы продали мою долю в родительской квартире, чтобы закрыть его микрозаймы. Клялся на коленях, плакал, говорил, что это бес попутал.
— Артём, ты опять их проиграл? — я сказала это тихо.
Удар пришёлся в левую скулу. Кольцо на его безымянном пальце — серебряное, с какой-то гравировкой, которую он считал «на удачу» — содрало кожу. Голова мотнулась вправо, я ударилась затылком о дверцу шкафа. В ушах засвистело.
— Молчи, нищенка, — прошипел он, наклоняясь ко мне. От него пахло этим самым жжёным табаком и чем-то липким, нехорошим. — Ты тут никто. Живёшь в моей квартире, ешь на мои деньги. Если бы не я, ты бы так и гнила на своём заводе за три копейки. Завтра пойдёшь и возьмёшь кредит. На своё имя. Отдашь мне наличными.
Он выпрямился, пнул мой контейнер для еды так, что тот улетел под стол, и вышел в комнату. Хлопнула дверь спальни. Щёлкнул замок.
Я сидела на полу. Под ладонью был синий жетон. Я сжала его так сильно, что рёбра пластика впились в кожу. На щеке становилось горячо. Ботинки всё ещё были на ногах.
Я не стала плакать. На хлебокомбинате в цеху ОТК не плачут — там слишком жарко, слёзы моментально превращаются в соль, которая разъедает глаза. Я просто встала. Колени дрожали, но я заставила себя подойти к сумке.
Собрала ключи. Жетон. Телефон — экран, слава богу, цел. Паспорт был во внутреннем кармане куртки, я его никогда не выкладывала после того, как в прошлом месяце на заводе была проверка документов.
Я не стала заходить в спальню. Там, у кровати, осталась зарядка, но открыть ту дверь сейчас казалось невозможным. Тишина в квартире была такой плотной, что я слышала, как тикают часы над плитой. Без пяти восемь.
Я вышла в прихожую. Медленно завязала шнурки на ботинках. Взяла свою рабочую куртку — тяжёлую, пахнущую мукой и дрожжами. Шапку надевать не стала, просто накинула капюшон.
Дверь закрылась почти бесшумно. Я повернула ключ два раза. Спустилась на один пролёт и остановилась. Достала телефон.
Руки не слушались. Я открыла банковское приложение. Палец соскальзывал с экрана.
Карта «Мир», которой пользовался Артём — это была моя дополнительная карта. Его личные счета были заблокированы приставами ещё год назад, и он просто привык, что «наша» общая жизнь течёт через этот кусок пластика. Он считал, что там лежат его деньги, которые он иногда «давал» мне на хозяйство. На самом деле, он переводил туда свои редкие заработки от перепродажи запчастей, а я докидывала туда почти всю свою зарплату.
Я нажала кнопку «Заблокировать карту и все дополнительные носители».
Экран мигнул. «Заявка принята. Доступ ограничен».
Я посмотрела на свои пальцы — под ногтями белела мучная пыль, которую не вымыло даже мыло в заводской душевой.
На улице было минус двенадцать. Ветер с реки дул прямо в лицо, обжигая ссадину на щеке. Я пошла в сторону автобусной остановки.
Сестра Лена открыла дверь через сорок минут. Она была в бигуди и старом фланелевом халате. Из коридора высунулся её муж, Костя, щурясь от света.
— Оля? Ты время видела? — Лена посмотрела на моё лицо. — О господи. Опять?
— Можно я у вас на кухне посижу? — я прошла мимо неё, не снимая куртки. — До утра. В шесть мне на смену.
— Оль, ну у нас Косте завтра рано, и дети только заснули, — Лена прикрыла дверь. — Опять он руку приложил? Мы же говорили тебе…
— Я просто посижу, — я села на табурет у окна. — Кофе есть?
Костя в коридоре что-то проворчал про «сумасшедший дом» и ушёл в спальню, громко скрипнув дверью. Лена вздохнула, поставила чайник.
— Ты хоть понимаешь, что он завтра прилетит сюда? Он же психованный. Оль, ну сколько можно-то? То займы, то драки. Ты же сама его распустила. «Тёмочке надо машину, Тёмочке надо имидж». Вот тебе и имидж на пол-лица.
Я молчала. Смотрела, как в чайнике поднимаются пузырьки. На подоконнике у Лены рос чахлый алоэ в банке из-под сметаны. Земля в банке была сухой, серой.
— Я заблокировала карты, — сказала я.
Лена замерла с чашкой в руке.
— Все? И его?
— Она моя. Дополнительная.
— И на что он завтра жить будет? — Лена села напротив. — Оля, он же тебя убьёт. Он же за каждую копейку удавится. Ты завтра на смену пойдёшь, а он тебя у проходной караулить будет.
Я достала из кармана синий жетон. Положила его на чистую скатерть.
— Пусть караулит. Мне завтра нужно принять пять партий батонов. Если там будет недовес хотя бы пять граммов, я их не пропущу.
Я закрыла глаза. Перед ними снова поплыли тёмные буханки. Одна, вторая, десятая. Целый бесконечный ряд, который нельзя остановить.
Ночь на кухне у сестры тянулась как плохое тесто — липко и медленно. Я сидела на табуретке, поджав ноги в толстых носках. Ботинки стояли у порога, огромные и чужие в этой чистенькой квартире с занавесками в цветочек.
Телефон завибрировал в 21:15. Артём.
Я не взяла трубку. Положила аппарат экраном вниз на подоконник. Через минуту — снова. И снова. Потом посыпались сообщения в WhatsApp.
«Оля, ты что, карту блокнула? Я в магазине стоит, на кассе. Верни доступ быстро, мне сигареты не на что купить».
«Ты где вообще? Дома нет. Мать твоя трубку не берет. Прекращай этот цирк».
«Оля, я серьезно. У меня тут пацаны в машине ждут, мы в клуб собирались. Разблокируй карту, я знаю, ты видишь сообщения».
Я смотрела на алоэ. На одном листке был надлом, из него вытекла густая прозрачная капля.
Лена вышла из комнаты через час. Посмотрела на телефон, который продолжал мелко дрожать на подоконнике.
— Может, ответишь? Соседей же поднимет. Или сюда припрется.
— Сюда не придет, — я покачала головой. — У него в баке литра три осталось. До заправки не доедет. А пешком он не ходит, не барское дело.
— Ох, Оля, — Лена присела на край стула. — Не жалко тебе его? Ну, дурак он, сорвался. Ты же знаешь, он когда проигрывает — сам не свой.
Я повернулась к ней. Ссадина на щеке стянулась, и когда я заговорила, кожу неприятно потянуло.
— Лен, он сегодня сказал, что я нищенка. Что я живу на его деньги.
Лена отвела глаза.
— Ну… он же больше получает. Когда получается. Тот перекуп из Ярославля ему тогда хорошо подкинул.
— Тот перекуп подкинул ему сорок тысяч в октябре. А сейчас март. За эти пять месяцев я оплатила четыре платежа по его кредиту. Семнадцать пятьсот каждый. Посчитай.
Лена молчала. Она никогда не любила считать. У них с Костей всё было просто: он приносит, она распределяет. Если не хватает — ворчат оба.
— Я не планировала уходить сегодня, — я провела пальцем по скатерти. — Я гуляш хотела сделать. Мясо купила в «Макси», свежее, без жил. Шестьсот рублей килограмм.
Телефон снова ожил. Групповой чат нашего дома. Хозяйка квартиры, Валентина Павловна, скинула скриншот.
«Уважаемые жильцы 42-й квартиры! Артём, Ольга! Я жду оплату аренды до 21:00. Договаривались же. Если денег не будет до утра — завтра в 10:00 я прихожу с ключами и мы расторгаем договор. У меня уже есть другие претенденты».
Артём в чате не ответил. Видимо, телефон у него тоже садился, а зарядка была в спальне, куда он гордо закрылся.
— Оля, так она же вас выставит! — всплеснула руками Лена. — Вещи куда? У тебя там и стиралка твоя, и телевизор.
— Мои вещи влезут в три сумки. Стиралку пусть забирает за долги, если хочет. Мне всё равно.
Я чувствовала странную пустоту. Не ту, о которой пишут в книжках — «звенящую» или «красивую». Нет. Это была пустота как в пустом цеху перед сменой. Когда всё вымыто хлоркой, пахнет стерильностью и холодом, и ты точно знаешь: через час здесь начнется адский грохот, полетят крошки, задымят печи, но сейчас — тишина. И эта тишина — единственное, что принадлежит тебе.
В час ночи Артём сменил тактику.
«Оль, ну прости. Погорячился. Ты же знаешь, я сейчас на нервах. Тут сделка горит, мне реально нужно перекрыться. Дай доступ к приложению, я только десятку сниму и всё. Клянусь, завтра всё верну с процентами. Оль? Ты спишь?»
Я заблокировала его номер.
Потом зашла в личный кабинет сотового оператора. У нас был семейный тариф, оформленный на меня. Я просто отключила его номер от пакета. Ноль гигабайтов, ноль минут.
— Жестокая ты, — прошептала Лена, наблюдая за моими манипуляциями. — Он же пропадет без связи. Как он такси вызовет? Как вообще…
— Ногами, Лен. У него есть две ноги.
Костя в комнате заворочался, что-то крикнул во сне. Лена засобиралась.
— Ложись тут, на диванчике. Я тебе плед принесла. Только в пять утра чур не греметь, Косте к шести на стройку.
Я кивнула.
Уснула я быстро. Мне снились весы. Огромные, старые весы с чашами, как в советских магазинах. На одной чаше лежал мой синий жетон, а на другой — Артём. И жетон перевешивал. Артём махал руками, что-то кричал, но чаша с ним поднималась всё выше, к самому потолку цеха, пока он не превратился в маленькую черную точку.
Проснулась я без будильника. В 4:45.
В квартире было тихо. За окном — синяя вологодская темень, редкие фонари освещали пустой двор. Я натянула куртку, обулась. Ботинки теперь казались ещё тяжелее, но это была привычная тяжесть. Она давала опору.
Я оставила на столе записку: «Лен, спасибо за кофе. Ключи кинула в почтовый ящик».
До комбината я шла пешком. Тридцать минут по хрустящему снегу. Лицо горело, ссадина пульсировала в такт шагам.
У проходной уже стояли девчонки из первой смены. Дымили сигаретами, кутались в воротники.
— О, Николаевна! Что с лицом? — Люда из упаковочного цеха прищурилась. — Неудачно упала или муж «поздравил»?
— На угол шкафа налетела в темноте, — ответила я, доставая из кармана синий жетон.
Приложила пластик к считывателю. Турникет коротко пискнул, пропуская меня внутрь.
В раздевалке пахло тальком и потом. Я натянула белый халат, повязала косынку так, чтобы она закрывала левый висок. Зеркало в туалете показало женщину с серым лицом и решительными глазами. Обычную женщину. Таких у нас на заводе — три сотни.
В 6:00 заработал конвейер.
Первая партия «Столичного» пошла в 6:20. Я стояла у ленты, проверяя температуру буханок на выходе. Тепло от печей ударило в лицо. Пар поднялся к потолку.
Работа — это ритм. Ты не думаешь о том, что тебе негде жить. Ты не думаешь о том, что у тебя на счету осталось восемь тысяч рублей до зарплаты. Ты просто смотришь на датчик. Вес — норма. Влажность — норма. Корочка — золотистая, без подрывов.
В 10:00 у нас был перерыв на чай.
Я вышла в коридор, где ловила сеть. Телефон разрывался от уведомлений. Пропущенные с городского номера — видимо, из дома пытался звонить. Сообщение от хозяйки квартиры: «Квартира опечатана. Вещи в коридоре в мешках. Забирайте до вечера, или вынесу на помойку».
И одно письмо на электронную почту. От Артёма. Написал с компьютера, видимо.
«Рыбакова, ты тварь. Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Я не смог уехать, машина заглохла через два квартала, денег на канистру нет. Телефон отключен. Хозяйка пришла со слесарем, меня просто выставили в подъезд. Я сейчас у матери в Соколе. Приеду — убью. Верни деньги, которые ты украла с карты».
Я удалила письмо. «Украла». Это было смешно. На этой карте были мои декретные, которые я копила, и его случайные «подачки», которые он тут же забирал обратно через общие траты.
— Николаевна, там тебя на проходной какой-то мужик спрашивает, — в дверях цеха появилась Иришка, вахтерша. — Злой такой, помятый. Говорит, жена ты ему. Пропустить просит.
Я поправила косынку.
— Скажи, у меня смена. Выйду в семь вечера.
— Так он орет, что не уйдет.
— Пусть не уходит. Там на улице ветер усилился. Пусть постоит.
Я вернулась к конвейеру. Пошла партия батонов с изюмом. Нужно было следить, чтобы изюм не обгорал на поверхности. Это тонкая работа. Ответственная.
Смена тянулась бесконечно. К четырем часам дня спина стала каменной, а пальцы, которыми я перебирала горячие буханки, казались чужими. В цеху стоял гул — работали тестомесы, шумели вытяжки, и этот звук вытеснял из головы всё лишнее.
Я заполнила журнал ОТК. Пять партий. Брак — 0,2%. Отличный показатель.
В шесть вечера я пошла в душ. Смывала с себя запах дрожжей и мучную пыль. Вода была почти обжигающей, она стекала по лицу, и я на секунду зажмурилась, представляя, что вместе с пеной уходит и этот долгий, нелепый год жизни с Артёмом.
Я оделась. Снова тяжёлые ботинки, куртка. Синий жетон в карман.
На выходе из корпуса меня перехватил наш завлаб, Петр Ильич.
— Ольга Николаевна, подождите. Тут… — он замялся, глядя на мою щеку. — Тут человек у ворот. Весь день стоит. Охрана жалуется, он их матом кроет, требует вас. Может, полицию вызвать?
— Не надо, Петр Ильич. Я сама.
Я вышла на улицу.
Артём стоял за сетчатым забором, у самого турникета. За день его нарядное пальто, в котором он ходил «на встречи», засалилось и помялось. Лицо покраснело от холода, нос шелушился. Он выглядел маленьким и каким-то облезлым на фоне огромных серых стен комбината.
Когда я приложила жетон и вышла за вертушку, он бросился ко мне.
— Ты! — он схватил меня за рукав куртки. — Ты хоть понимаешь, что я пережил? Шесть часов на электричке, потому что денег на автобус не хватило! Мать меня даже в дом не пустила, сказала, чтобы я шел работать! Оля, ты с ума сошла?
Я не вырывала руку. Просто смотрела на него.
— Оля, верни карту. Поехали домой. Я поговорю с Валентиной, мы заплатим ей, я займу у Кольки…
— Квартиры больше нет, Артём. Вещи в подъезде.
— Да плевать на квартиру! Другую снимем! Слышишь? Я всё исправлю. Только разблочь счета. Мне… мне кушать хочется, Оль. Я с утра ничего не ел.
Он сказал это так жалобно, что на секунду мне действительно стало его жаль. Как жалко бывает бездомного пса, который сначала лаял на тебя, а теперь скулит у забора. Но потом я вспомнила звук удара. Сухой хруст в кухне.
— У меня в сумке булка есть, — я расстегнула молнию. — Брак по форме, нам разрешают брать. На, ешь.
Я протянула ему горячий, ещё пахнущий печью батон в бумажном пакете.
Артём посмотрел на хлеб. Его лицо исказилось. Он замахнулся, хотел отшвырнуть пакет, но рука замерла в воздухе. Запах хлеба был слишком сильным. Слишком настоящим для человека, который промерз до костей.
Он выхватил батон, жадно откусил кусок прямо через корку.
— Ты думаешь, это всё? — прохрипел он, жуя. — Думаешь, я так просто отстану? Да ты через три дня сама приползешь. У тебя же никого нет, кроме меня. Кто тебе полку прибьет? Кто тебе…
— У меня есть работа, Артём, — я перебила его спокойно. — И общежитие при комбинате. Я уже договорилась с комендантом, место в комнате на двоих есть. С завтрашнего дня переезжаю.
Он перестал жевать. Его глаза забегали. Он искал, за что зацепиться, какую еще гадость сказать, но холод и голод были сильнее его гордости.
— Оля… ну хоть пятьсот рублей дай. На сигареты.
Я достала кошелек. Отсчитала пять десятирублевых монет — всё, что было мелочью.
— Это на маршрутку до Сокола. Езжай к матери. Она тебя пустит, если пообещаешь огород вскопать в мае.
Я повернулась и пошла прочь, к остановке.
— Нищенка! — крикнул он мне в спину, но голос его сорвался на кашель. — Ты так и сдохнешь на своем заводе!
Я не обернулась.
Автобус подошел быстро. В салоне было тепло, пахло мокрыми зонтами и чьим-то дешевым парфюмом. Я села на заднее сиденье, прислонилась лбом к холодному стеклу.
На телефоне мигнуло уведомление. Зарплата пришла. На три дня раньше — видимо, бухгалтерия расстаралась из-за праздников.
Двадцать восемь тысяч четыреста рублей.
Я открыла приложение. Нашла раздел «Платежи». Выбрала «Аренда комнаты в общежитии». Ввела сумму — четыре тысячи.
Нажала «Отправить».
Телефон тихо пискнул. Платеж прошел.
Я вышла на своей остановке. Возле киоска «Союзпечать» стояла очередь. Я зашла в продуктовый, купила пачку чая, сахар и небольшой кусок сыра.
Моя новая жизнь стоила ровно семьсот рублей за этот вечерний набор.
В комнате общежития было накурено — соседка, пожилая женщина из упаковочного, видимо, только что ушла. На столе стоял старый чайник с отбитым носиком.
Я налила воды, нажала кнопку. Чайник зашумел, выпуская струю пара в сумерки.
Я отрезала кусок хлеба — того самого, с браком. Положила сверху сыр.
Артём больше не звонил. Видимо, нашел, где зарядить телефон, и сейчас писал кому-то другому про коэффициенты и «один верный рывок».
Я села у окна.
Внизу, по заснеженной улице, шли люди. Обычные люди с обычными сумками.
Я доела бутерброд.
Завтра мне снова в шесть. Нужно будет проверить партию «Бородинского». Говорят, солод привезли новый, нужно проследить, чтобы не кислил.
Работа — это главное. Остальное как-нибудь само уляжется.
