Лена узнала о ремонте не от отца.
Она узнала от тёти Гали — папиной сестры, которая позвонила в воскресенье утром, когда Лена ещё не проснулась, и сказала своим обычным голосом — тем, которым сообщают новости, делая вид, что просто болтают:
— Ленусь, ты в курсе, что они затеяли? Три комнаты, говорит, полностью. Натяжные потолки, плитка в ванной итальянская. Я говорю — Серёжа, откуда деньги? А он говорит — Ленка поможет.
Лена сидела на кровати и смотрела в окно. За окном был март — грязный, серый, с остатками снега вдоль бордюров.
— Хорошо, тёть Галь, — сказала она. — Я поняла.
Она не перезвонила отцу три дня. Он позвонил сам — в среду вечером, когда она возвращалась с работы и стояла в пробке на Ленинском.
— Лен, ты как?
— Нормально, пап. Работаю.
— Ну и хорошо. — Пауза. — Мы тут с Мариной решили ремонт сделать. Давно откладывали, а теперь вот…
— Я знаю.
Молчание.
— Тётя Галя звонила, — сказала Лена.
— А. — Ещё одна пауза, другого качества. — Ну и что она тебе наговорила.
— Что ты рассчитываешь на мою помощь.
— Лен, ну я хотел сам сказать…
— Сколько?
Он назвал сумму. Лена смотрела на светофор — красный, потом жёлтый, потом зелёный, она тронулась, а сумма всё ещё стояла в голове: шестьсот тысяч. Шестьсот тысяч рублей на ремонт квартиры, где живёт женщина, с которой её отец познакомился три года назад на каком-то корпоративе и ради которой ушёл из семьи — хотя семьи, строго говоря, уже давно не было, Лена это признавала.
— Я подумаю, — сказала она.
— Лен, ну долго думать не надо, они уже…
— Пап. Я подумаю.
Она нажала отбой.
Они встретились в субботу — в кафе у метро, где всегда встречались последние два года, с тех пор как отец переехал к Марине. Раньше Лена приходила к родителям домой — к маме и папе, к борщу на плите и папиным тапочкам у дивана. Теперь было кафе, американо для него и латте для неё, и разговоры немного в сторону от главного.
Отец пришёл чуть раньше. Он похудел за последние годы, одевался теперь по-другому — джинсы вместо брюк, куртка спортивная. Марина была моложе его на четырнадцать лет, и он, кажется, старался соответствовать. Лена каждый раз замечала это и каждый раз запрещала себе думать об этом слишком долго.
— Привет, — сказала она и поцеловала его в щёку.
— Привет, зай.
Он называл её «зай» с детства. Это было то немногое, что не изменилось.
Принесли кофе. Поговорили про её работу — она занималась логистикой, последние месяцы были тяжёлые. Поговорили про маму — мама жила теперь в Подмосковье у своей сестры, держалась, звонила раз в неделю. Поговорили про погоду.
Потом отец отставил чашку и посмотрел на неё.
— Ну что ты решила?
Лена обхватила стакан с латте двумя руками. Она эту позу знала за собой — когда нужна точка опоры.
— Пап, я хочу понять одну вещь, — сказала она. — Почему я?
— Что — почему ты?
— Ну вот почему ты звонишь мне? У Марины нет родителей? Нет каких-то сбережений? Нет… не знаю, чего-то своего?
Отец чуть прищурился — не зло, но осторожно.
— Лена, это семья. Так устроено — семья помогает семье.
— Семья, — повторила она.
Он не услышал, как это прозвучало. Или услышал и решил не заметить.
— Три комнаты — это много, я понимаю. Но ты же видишь, мы с Мариной строим жизнь. Мы уже не молодые, нам нужно нормальное жильё. Ты бы могла часть дать в долг, часть…
— Пап.
— Что?
— Мама три года назад просила тебя починить ей кран на кухне. Ты сказал, что занят. Я вызвала сантехника, заплатила сама. Это было две тысячи рублей.
Отец молчал.
— Когда я поступала в институт, ты пообещал оплатить подготовительные курсы. Не оплатил — забыл, наверное. Мама оплатила из своей зарплаты. Когда у меня была операция на колене, ты приехал в больницу один раз, на двадцать минут, потому что спешил на какую-то встречу.
— Лена, это всё давно…
— Я не жалуюсь, — сказала она спокойно. — Я просто объясняю, почему твоя логика про семью мне немного непонятна.
Отец взял ложку, повертел её, положил обратно.
— Я понял, что был неидеальным отцом.
— Это не про идеальность.
— А про что?
Лена посмотрела на него. Ей было тридцать два года, ему шестьдесят один. Она помнила его другим — большим, громким, уверенным. Тем, который всегда знал ответ. Который мог говорить полчаса подряд и заполнять собой всё пространство. Который никогда не терялся.
— Да не буду оплачивать ремонт твоей новой жене, — сказала она твёрдо и просто.
И отец — впервые за тридцать лет — не нашёлся, что ответить.
Он смотрел на неё. Она видела, как он ищет слова — привычные, уверенные, те, которые всегда работали: «ну ты же взрослый человек», «надо думать о будущем», «не будь эгоисткой». Слова были где-то рядом, но не приходили. Потому что она говорила не с раздражением, не с обидой, не с дрожью в голосе — она говорила так, будто называла факт. Погода. Расписание. Факт.
— Лен, — сказал он наконец. Тихо, не так, как обычно.
— Пап, я тебя люблю, — сказала она. — Правда. Но я не буду этого делать. И не потому что жадная или злопамятная. А потому что это неправильно, и ты сам это знаешь.
Он смотрел в стол.
За соседним столиком женщина объясняла что-то ребёнку, водя пальцем по экрану планшета. На улице шёл мелкий дождь — первый весенний, не злой.
— Ты злишься, — сказал отец наконец.
— Нет.
— Из-за мамы.
— Нет, пап. Я не злюсь. Я устала злиться, это было года полтора назад.
Он поднял глаза. В них было что-то, чего она раньше там не видела — не вина, нет. Скорее растерянность. Как будто правила игры поменялись, а его не предупредили.
— И что теперь? — спросил он.
— Ничего. Пьём кофе. — Она чуть улыбнулась. — Как ты вообще, пап? Не про ремонт, а так?
Он помолчал. Потом тоже взял чашку.
— Устал немного, — сказал он. — Работа тяжёлая. Спина болит.
— Ты к врачу ходил?
— Нет ещё.
— Сходи. Запишись, не тяни.
— Да запишусь.
Они допили кофе. Отец заплатил — сам, первым потянулся за счётом, и Лена не стала спорить. На выходе он обнял её — крепко, по-настоящему, как давно не обнимал.
— Ты выросла, — сказал он в её макушку. Непонятно что имея в виду.
— Это обычно происходит, — сказала она.
Она шла к метро и думала о том, что не плачет. Год назад этот разговор стоил бы ей вечера слёз и ночи без сна. Сейчас она просто шла, и дождь был мелкий, почти незаметный, и где-то на углу продавали мимозу — три веточки за сто рублей, неровные, живые.
Она купила. Поставила дома в стакан с водой.
Маме можно отвезти на следующей неделе.
