Бывшие мужья, девочки — это уникальное явление природы.
Нечто среднее между хроническим тонзиллитом и спящим вулканом.
Ты можешь годами думать, что полностью излечилась: анализы чистые, горло не болит, в паспорте стоит спасительный штамп о разводе. Ты дышишь полной грудью, покупаешь себе путевку в санаторий, начинаешь спать по диагонали кровати…
А потом — бац!
Легкий сквозняк в виде изменения твоего финансового статуса, и этот вулкан просыпается, извергая потоки лавы, состоящей из упреков, внезапной амнезии и острого приступа жадности.
Мы с Сергеем разводились интеллигентно.
Я бы даже сказала — подозрительно тихо, как мыши, делящие кусок сыра под носом у спящего кота. Он собрал свои вещи: удочки, коллекцию кружек с голыми женщинами, три пакета носков разной степени окаменелости и телевизор (потому что «я его в кредит брал, Ира!»).
Я не возражала. Господи, да я бы ему еще и бантик на чемодан повязала, лишь бы дверь за ним закрылась с той стороны.
Первое время он даже звонил по праздникам и присылал поздравления с 8 Марта, где мерцали блестящие розы и переливалась надпись: «Будь счастлива!».
Я искренне верила, что мы достигли того уровня просветления, когда бывшие супруги могут случайно встретиться в «Пятерочке» у кассы и не попытаться проткнуть друг друга батоном докторской колбасы.
Но жизнь, как известно, лучший сценарист с весьма специфическим чувством юмора.
Полгода назад не стало моей мамы, Валентины Петровны. Это был тяжелый удар.
Мама была женщиной-кремнем, из того поколения, которое могло одним взглядом заставить рассаду помидоров расти быстрее, а управдома — сделать перерасчет за отопление. Ушла она как-то быстро, несправедливо быстро.
После мамы осталась двушка в старом, но очень крепком сталинском доме. Знаете, такие дома, где потолки уходят куда-то в стратосферу, подоконники шириной со взлетную полосу, а паркет помнит еще шаги советской номенклатуры.
Мама, будучи женщиной мудрой и насквозь видевшей моего (тогда еще действующего) супруга, заранее составила завещание.
Квартиру она оставила мне. Исключительно мне. Без вариантов и лазеек.
И вот тут-то в воздухе запахло серой, а мой личный дремлющий вулкан по имени Сергей дал первый выброс пепла.
Узнав о мамином уходе, Сережа явился с визитом.
Лицо его выражало ту степень вселенской скорби, которую обычно демонстрируют актеры погорелого театра в роли Гамлета. Он принес три гвоздики, тяжело вздохнул на кухне, выпил предложенный чай.
А затем вдруг посмотрел на меня взглядом, полным внезапного прозрения.
— Ириша, — начал он бархатным баритоном, от которого у меня обычно начинал дергаться левый глаз.
— Ты же понимаешь, что семья — это не бумажка в ЗАГСе? Печать можно поставить, печать можно аннулировать. Но годы, прожитые вместе… Наш общий труд… Этого же не вычеркнешь!
Я напряглась.
Когда мужчина, который три года назад торговался со мной за блендер при разводе, начинает говорить о «высоком» и «общем труде», нужно срочно перепрятывать серебряные ложки.
— К чему ты клонишь, Сереж? — спросила я, отодвигая от него вазочку с печеньем. На всякий случай.
— Квартира Валентины Петровны, Царствие ей Небесное, — он перекрестился на вытяжку, — это же, по сути, наше общее детище. Наш совместный проект!
Чай предательски пошел не в то горло.
Мамина квартира? Наш проект?
— Сережа, ты головой ударился, когда в дверной проем входил? Это мамина квартира. Она досталась мне по наследству.
— Ира, не будь юридической занудой! — он всплеснул руками, и в нем проснулся великий оратор.
— Ты вспомни, в каком состоянии была эта квартира! Это же был сарай! Хлев! Если бы не я, она бы так и развалилась! Кто менял окна на пластиковые? Я! Кто плитку в ванной клал? Я! А кухонный гарнитур? Да я за него свои кровные отдал! Мы в браке в эту квартиру душу вложили, Ира! И я считаю справедливым, если мы разделим ее пополам. Ну, или хотя бы ты выплатишь мне мою долю за капитальный ремонт.
Я смотрела на него и пыталась понять: это розыгрыш для скрытой камеры? Может, сейчас из шкафа выскочит Валдис Пельш с цветами?
Но нет. Сережа был серьезен, как контролер в пригородной электричке.
Давайте проясним ситуацию с «капитальным ремонтом», который Сергей так пафосно приписал себе.
Окна действительно меняли. Точнее, мама наняла бригаду, мама заплатила им деньги, а Сергей… Сергей великодушно открыл монтажникам дверь. Потом два дня с важным видом рассказывал всем родственникам, как он «контролировал процесс установки стеклопакетов, чтобы эти криворукие не запороли пену».
Плитка в ванной! О, это эпопея.
Мама купила испанскую плитку. Сережа, ударив себя кулаком в грудь, заявил, что «чужим мужикам такие деньги не отдаст» и положит сам.
В итоге он клал ее полгода. По выходным. С перерывами на пиво и футбол.
Плитка легла в стиле «пьяный Гауди» — с перепадами высот и загадочными волнами. Мама потом тихо плакала и вызывала мастера, чтобы тот все переделал, пока Сережа был в командировке. Ему сказали, что плитка «просто уселась».
А кухонный гарнитур… Гарнитур Сережа действительно купил.
Точнее, взял в рассрочку самый дешевый вариант из прессованных опилок, который начал расслаиваться от влажности на третий день. Половину этой рассрочки в итоге выплатила я из своей премии.
— Сереж, — ласково сказала я. — Окна оплачивала мама. Плитку перекладывал Равшан. А твой гарнитур мы выкинули на помойку еще два года назад, потому что у него отвалились дверцы. Какая половина квартиры? Ты в своем уме?
Он встал. Лицо его налилось праведным гневом оскорбленного созидателя.
— Я так и знал, что ты неблагодарная! — бросил он, направляясь к выходу. — Я в вас свои лучшие годы вложил! Свои нервы! Здоровье на этой стройке оставил! Мы еще посмотрим, что скажет суд, Ирина!
Я тогда искренне рассмеялась.
Суд? Из-за того, что он когда-то прикрутил плинтус (который через неделю отвалился)? Мне казалось это вершиной чепухи.
Но я недооценила силу мужской уязвленной жадности.
Через месяц в моем почтовом ящике лежало официальное извещение. Сергей, мой бывший, «цивилизованный» муж, действительно подал иск в суд.
В бумаге, изобилующей канцеляризмами, значилось, что он требует признать за ним право на половину квартиры. Либо взыскать с меня компенсацию в размере двух миллионов рублей за «неотделимые улучшения имущества».
«Неотделимые улучшения», девочки.
Это он, видимо, имел в виду свой ДНК, который остался на гвоздях, которые он пытался забить в бетонную стену маминой квартиры.
Что ж. Хочешь войны, Сережа? Ты ее получишь. И я тебе обещаю, это будет очень смешно.
К суду я готовилась не как к юридической битве, а как к бенефису.
Знаете это чувство, когда тебе настолько смешно от нелепости происходящего, что страх полностью испаряется? Вот это был мой случай.
Мой адвокат, сухонький старичок Марк Борисович, изучив иск Сергея, сначала долго протирал очки, потом посмотрел на меня поверх них и выдал:
— Ирина, ваш бывший муж — фантазер с очень богатым, но юридически безграмотным внутренним миром. Он ссылается на «неотделимые улучшения», путая отношения арендатора с семейным правом.
Он сделал паузу и добавил:
— Записывайте: согласно пункту 1 статьи 36 Семейного кодекса РФ, имущество, полученное одним из супругов по наследству, является его личной собственностью.
— А как же его требования о половине квартиры из-за ремонта? — уточнила я.
— А это он пытается натянуть закон на свои обиды, то есть применить статью 37 Семейного кодекса и статью 256 Гражданского кодекса, — усмехнулся адвокат.
Марк Борисович подался вперед:
— Чтобы суд признал вашу унаследованную квартиру совместной собственностью, истцу нужно железобетонно доказать, что в период брака за счет общих средств или его личного труда были произведены вложения, значительно увеличивающие стоимость этого имущества. Ключевое слово в законе — «значительно».
Адвокат развел руками.
— Это если бы Сережа сделал капитальную реконструкцию: пристроил к маминой двушке третий этаж, вертолетную площадку и вырыл бассейн с крокодилами в подвале. А замена линолеума на ламинат и криво положенная плитка — это текущий ремонт, а не реставрация Зимнего дворца.
Но Сережа был настроен как крестоносец, идущий отвоевывать Гроб Господень. Ни шагу назад.
На первое заседание он явился в костюме. В том самом костюме, который мы покупали ему на юбилей моего начальника пять лет назад.
Костюм слегка натянулся на Сережином животе, пуговица жалобно потрескивала, моля о пощаде, но вид у него был монументальный.
В качестве группы поддержки он привел свою новую даму сердца — какую-то бледную моль с губами-варениками, которая смотрела на меня так, будто я лично отобрала у них кусок хлеба с черной икрой.
Судья, уставшая женщина средних лет с глазами человека, который видел все виды человеческой глупости, открыла заседание.
Сережин адвокат — молодой, амбициозный мальчик, явно насмотревшийся американских сериалов про юристов.
Он начал толкать речь о «несправедливости», «попранных правах» и «годах каторжного труда» его клиента на благо моей недвижимости, напрочь игнорируя судебную практику Верховного Суда по 37-й статье СК РФ.
Потом слово дали Сереже. О, это была песня!
— Ваша честь! — проникновенно начал он, прижимая руку к груди. — Эта квартира была руинами! Я своими руками превратил ее в дворец!
— Я недосыпал, я тратил свои личные сбережения! Я установил там кухню, равной которой нет! Я… я вложил туда душу! Эти улучшения — они неотделимы! Их нельзя просто взять и унести!
Судья вздохнула, поправила мантию и посмотрела на меня:
— Ответчик, вам есть что сказать по поводу неотделимых улучшений?
Я встала. Марк Борисович ободряюще кивнул мне.
— Уважаемый суд! — я постаралась сделать лицо максимально серьезным, хотя внутри меня просто распирало от хохота. — Я внимательно выслушала истца. И я готова пойти ему навстречу.
Сережа вздрогнул.
Его адвокат победоносно ухмыльнулся, а бледная моль на скамейке радостно закивала, хлопая ресницами. Они подумали, что я сдалась.
— Я признаю, — продолжила я громко и четко, — что истец оставил в квартире моей покойной матери неотделимые улучшения. И я готова вернуть их ему прямо сегодня. В полном объеме.
В зале установилось такое безмолвие, что стало слышно, как шуршит мантия судьи. Она заинтересованно подняла бровь.
— Поясните, ответчик. Что вы имеете в виду? Как вы собираетесь вернуть «неотделимые улучшения»? — спросила судья.
— Ваша честь. Истец упомянул кухонный гарнитур, который он якобы купил. Гарнитур этот был куплен в кредит, половину которого выплатила я. Но самое главное: этот гарнитур развалился два года назад.
Я сделала паузу.
— От влажности опилки вспучило, дверцы отвалились, и мы вынесли его на свалку. Однако! — я подняла вверх указательный палец. — Я сохранила дверные петли. Они действительно неотделимо заржавели. Я готова передать истцу пакет с ржавыми петлями.
По залу прокатился смешок. Судебный пристав отвернулся, чтобы скрыть улыбку.
Сережино лицо покрылось нездоровым пунцовым румянцем, как у школьника, пойманного с сигаретой.
— Далее, — невозмутимо продолжала я. — Истец заявляет о плитке в ванной. Ваша честь, у меня есть чеки из магазина на имя моей мамы. А также договор с мастером Равшаном, который эту плитку отдирал и перекладывал заново, потому что истец положил ее криво.
Я обвела взглядом присутствующих.
— Но! Во время своего «каторжного труда» истец действительно оставил на стене неотделимое улучшение — пятно от эпоксидной затирки, которое мы так и не смогли оттереть. Я предлагаю истцу прийти с болгаркой и выпилить этот кусок бетона. Он его заслужил.
— Протестую! Это издевательство! — вскочил Сережин адвокат.
— Отклоняется, — спокойно сказала судья, пряча улыбку в бумагах. — Продолжайте, ответчик.
— И наконец, пластиковые окна, — я достала из папки документы. — Вот договор об оказании услуг на имя Валентины Петровны. Вот квитанции об оплате с ее банковской карты.
Я повернулась к бывшему мужу.
— Участие истца в процессе заключалось в том, что он выпил три бутылки пива, сидя на табуретке, и давал советы рабочим. Если суд сочтет это «неотделимым улучшением», я готова вернуть истцу пустую тару.
Я села. Марк Борисович тихо похлопал мне под столом.
Сергей стоял пунцовый и тяжело дышал. Весь его монументальный пафос мгновенно испарился, словно дешевый одеколон на ветру.
— У вас есть доказательства, соответствующие статье 56 Гражданского процессуального кодекса, подтверждающие ваши личные вложения, истец? — строго спросила судья. — Квитанции на строительные материалы, оформленные на ваше имя? Договоры подряда?
Сережа замялся.
— Ну… чеки я не хранил… Мы же семья были! Я ей доверял! А она… она просто хищница!
Суд удалился на совещание ровно на пять минут.
Решение было предсказуемым до зевоты: в удовлетворении исковых требований отказать в полном объеме. Суд не усмотрел оснований для применения статьи 37 СК РФ, так как никаких доказательств «значительных улучшений» предоставлено не было.
Квартира осталась моей личной собственностью.
Когда мы выходили из зала, Сережа подлетел ко мне, брызгая слюной.
— Ты еще пожалеешь, Ира! Бумеранг вернется! Я на тебя столько сил потратил!
Я посмотрела на него — на этого лысеющего, обиженного на весь мир мужчину в тесном костюме. И мне вдруг стало его даже не жаль, а как-то брезгливо-скучно.
— Сереж, — сказала я, поправляя сумочку на плече. — Забери бумеранг себе. И лучше вложи свои силы в новый кухонный гарнитур для своей дамы. Только на этот раз не из опилок, ладно? А то опять судиться придется.
Я развернулась и пошла по коридору. Мои каблуки звонко стучали по плитке.
Я ехала домой, в мамину квартиру с высокими потолками и скрипучим паркетом. Вечером я заварила чай, села на широком подоконнике и посмотрела на город.
Знаете, девочки, бывшие мужья иногда возвращаются. Но только для того, чтобы еще раз напомнить нам, как же чертовски хорошо, что они — бывшие.
И что самое лучшее, неотделимое улучшение моей жизни — это штамп о разводе с этим человеком.
