— Мамины котлеты, значит? — Лена замерла с половником в руке, чувствуя, как внутри закипает что-то потяжелее борща. — Те самые, из «настоящего мяса», которое твоя мама покупает на рынке у какой-то мифической Степановны?
— Именно. — Вадим открыл пластиковый контейнер, и по кухне поплыл густой запах жареного лука и пережаренного жира. — Посмотри на этот цвет. Это еда мужчины, Лена. А не твои кабачковые оладьи, от которых у меня скоро прозрачность тела повысится.
— Вадим, мы договаривались. У тебя холестерин зашкаливает, врач сказал…
— Врач сказал — я услышал. Но я не подписывался на пытки. Мать права: ты просто не хочешь возиться у плиты. Проще натереть овощи и назвать это «высокой кухней».
— Так это Антонина Петровна тебе нашептала, что я лентяйка? Пока ты эти котлеты ел?
— Она не шептала. Она просто сочувствовала. Сказала: «Вадичка, сынок, совсем тебя твоя Елена Николаевна измором берет, одни кости остались». И знаешь, я посмотрел в зеркало — и правда.
Лена медленно положила половник на подставку. Конфликт, который тлел последние полгода, наконец-то оформился в четкую, жирную котлету.
— Значит, сочувствовала? А она не сочувствовала мне, когда я три дня назад просила тебя помочь с генеральной уборкой, а ты уехал к ней «чинить кран», который, как выяснилось, просто подтекал десять лет?
— При чем тут кран? Мы о еде говорим! — Вадим с аппетитом вонзил вилку в мамино творение. — М-м-м. Вот это вкус. Сразу чувствуется — человек с душой готовил.
— Вадим, ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты не просто ешь. Ты ставишь оценку моей заботе. И эта оценка — «неудовлетворительно» по сравнению с маминым культом еды.
— Ой, только не начинай свои психологические штучки из журналов! — отмахнулся он. — Просто признай: ты не умеешь и не хочешь. Мама предложила, чтобы я каждый вечер заезжал к ней за ужином. Тебе же легче будет. Будешь свои салатики жевать в тишине.
— И это твое окончательное решение? Питаться на выносе из маминой кухни?
— А почему нет? Если жена не может обеспечить базовую потребность мужа, это делает мать. Логично?
— Более чем, — тихо ответила Лена. — Только давай уточним детали. Если ты питаешься у мамы, то и всё остальное обслуживание переходит в тот филиал рая?
— В смысле?
— Ну, рубашки. Твоя мама всегда говорила, что я их плохо глажу — «стрелки не те». И носки. Я же их вечно теряю в стиральной машине. Антонина Петровна, я уверена, стирает их вручную, с молитвой и хозяйственным мылом.
— Что за бред ты несешь? — Вадим перестал жевать. — При чем тут рубашки? Я просто привез котлеты!
— Нет, дорогой. Ты привез манифест. «Мама лучше». Раз она лучше в главном — в подкормке своего «мальчика», то она лучше и во всем остальном. Я сдаюсь. Я официально признаю свое поражение в конкурсе на звание «Лучшая хранительница очага».
— Лена, хватит паясничать.
— Я серьезно. Ты прав. Я устала бороться с призраком идеальной свекрови. Завтра я уезжаю к подруге на неделю. В отпуск от своей профнепригодности. А ты… ты переезжай к маме. Котлеты всегда будут горячими, прямо со сковородки. Не надо будет в контейнерах возить.
— Ты с ума сошла? Из-за котлет — развод?
— Не из-за котлет, Вадим. Из-за того, что ты выбрал не меня. Ты выбрал быть «сыночком», а не мужем. Вот и будь им. В полной мере.
Прошло три дня. Лена сидела в уютном кафе, наслаждаясь тишиной и тем, что ей не нужно думать о чьем-то холестерине, кроме своего собственного. Телефон разрывался от звонков Вадима, но она отвечала только короткими сообщениями: «Я занята», «Поговорим позже».
На четвертый день она вернулась домой за вещами и застала Вадима в состоянии, далеком от триумфа. Он сидел на диване в той самой рубашке, в которой уходил три дня назад. На воротничке красовалось желтое пятно.
— О, я вижу, Антонина Петровна еще не освоила режим «отбеливание»? — Лена прошла мимо него к шкафу.
— Лена, это не смешно. Мама… она…
— Что? Котлеты кончились?
— Котлеты — нет. Их завалы. На завтрак — котлеты, на обед — голубцы со шкварками, на ужин — жареная картошка на сале. Я за эти три дня спал в общей сложности часов шесть!
— Почему? Матрас неудобный?
— Потому что мама решила, что раз я вернулся, то мы должны «наверстать упущенное». Она заставляет меня смотреть с ней сериалы до полуночи, а в шесть утра поднимает, чтобы я помог ей переставить мебель. Или поехал за свежим творогом на другой конец города.
— Но зато как пахнет! Мясом! С душой!
— Да к черту этот запах! — Вадим вскочил. — Она залезла в мой телефон. Начала проверять мои расходы. Сказала, что раз я ем у нее, то «было бы справедливо» отдавать ей часть зарплаты на «хозяйство». Ведь продукты нынче дороги.
— Логично. Она же бизнесвумен. Рынок у Степановны — дело затратное.
— Она вчера выкинула мои любимые джинсы, потому что они «рваные и неприличные для солидного мужчины». А когда я возмутился, она заплакала и сказала, что я — неблагодарный чурбан, который довел её до гипертонического криза!
Лена присела на край кресла, глядя на мужа с искренним интересом.
— И что ты сделал? Померил ей давление?
— Да! И оно было 120 на 80! Она симулировала, Лена! Она просто хотела, чтобы я не шел на встречу с ребятами в бар. Она сказала: «Зачем тебе эти друзья-алкоголики, посиди с матерью, я тебе шарлотку испеку».
— Шарлотка — это прекрасно. Ты же любишь яблоки.
— Я ненавижу шарлотку! Я хочу тишины! Я хочу, чтобы мне никто не рассказывал, какой я «бледненький». Я хочу… — он запнулся, глядя на жену. — Я хочу твои кабачковые оладьи. Сметану низкой жирности. И чтобы ты просто сидела рядом и молчала.
— Вадим, — Лена вздохнула, — дело ведь не в оладьях. Дело в том, что ты позволил ей войти в нашу спальню и на нашу кухню. Ты позволил ей судить меня.
— Я был идиотом. Я думал, это просто еда. Я не понимал, что для неё это — поводок. Она буквально вцепилась в меня. Когда я сказал, что заберу вещи и вернусь к тебе, она заявила, что у неё «отнимают последнее».
— И как ты ушел?
— Я не ушел. Я сбежал. Пока она была в душе. Просто схватил сумку и выпрыгнул за дверь. Она сейчас, наверное, уже обрывает домашний телефон.
В этот момент зазвонил домофон. Резко, требовательно, длинными сериями.
— Это она, — прошептал Вадим, бледнея. — Она знает, что я здесь.
— Конечно, знает. Она же знает тебя лучше, чем ты сам. Ну, иди, открывай. Мама привезла добавку.
— Лена, пожалуйста… Не пускай её. Скажи, что нас нет дома.
— Нет, Вадим. Это твой гость. Твои котлеты. Твои правила. Иди и решай этот вопрос сам.
Вадим подошел к трубке домофона дрожащей рукой.
— Да? — голос его сорвался.
— Вадичка! — раздалось из динамика на всю прихожую. — Ты забыл свой ланч-бокс на завтра! И я подумала, что Елена Николаевна тебя сегодня точно не покормит после твоего демарша. Я поднялась! Открывай, я уже у двери!
Раздался стук в деревянную дверь. Вадим посмотрел на Лену, ища поддержки, но она лишь скрестила руки на груди.
— Открывай, — повторила она.
Вадим повернул ключ. Антонина Петровна вплыла в квартиру, как тяжелый крейсер, нагруженная пакетами.
— О, Елена Николаевна, и вы тут? — она окинула Лену критическим взглядом. — Бледная какая-то. Совсем себя извела диетами. А я вот Вадичке пирожков принесла. С ливером. Как он в детстве любил.
— Антонина Петровна, — голос Лены был ледяным, — мы как раз обсуждали меню. Вадим сказал, что ваша шарлотка вчера была… незабываемой.
— Ой, да что там шарлотка, — отмахнулась свекровь, проходя на кухню и начиная выставлять на стол банки. — Главное — системный подход. Вадичка, садись. Я тебе еще холодца сварила. Настоящий, на говяжьих копытах, застывал двенадцать часов!
Вадим смотрел на дрожащую серую массу в банке с явным ужасом.
— Мам… я не хочу холодца.
— Как это — не хочешь? — брови Антонины Петровны поползли вверх. — Я двенадцать часов у плиты, а ты — «не хочу»? Елена, посмотрите на него! Это вы его так настроили?
— Я? — Лена приподняла бровь. — Напротив. Я считаю, что Вадим должен съесть всё до последней капли. Ведь это «еда мужчины». Пахнет… специфически.
— Мама, — Вадим наконец набрал воздуха в грудь. — Забери это. Всё забери.
— Что? — свекровь замерла с пирожком в руке.
— Я возвращаюсь к нормальной жизни. К кабачкам. К салатам. К тишине. Я благодарен за заботу, но мне тридцать пять лет. Я не могу больше отчитываться за каждый съеденный кусок и за каждый шаг.
— Вадичка… у меня сердце… — Антонина Петровна привычно схватилась за грудь.
— Мам, мы оба знаем, что твое сердце в порядке. Вчерашние 120 на 80 тому подтверждение. Иди домой. Пожалуйста.
— Значит, так? — свекровь мгновенно преобразилась. Слезы высохли, голос стал жестким. — Променял мать на силос? На эту… которая даже пуговицу пришить не может, чтобы не уколоться?
— Мама, — Вадим взял её за плечи и мягко, но решительно развернул к выходу. — Пуговицу я пришью сам. Или Лена пришьет. Это наше дело. А пирожки… раздай соседям. Им полезно.
Когда дверь за свекровью закрылась, в квартире повисла звенящая тишина. Вадим стоял, прислонившись лбом к косяку.
— Ты молодец, — тихо сказала Лена.
— Я чувствую себя так, будто из плена сбежал. — Он повернулся к ней. — Лена, я…
— Помолчи, — она подошла к нему. — Просто помолчи.
— Можно мне… — он замялся. — Можно мне того супа, который ты варила в начале? Который «не пахнет мясом»?
— Можно. Но при одном условии.
— Каком?
— Завтра мы идем в спортзал. Вместе. И ты сдаешь повторный анализ на холестерин.
— Согласен. Даже на два анализа.
Лена налила ему тарелку овощного супа. Вадим взял ложку и начал есть — медленно, сосредоточенно, словно заново открывая вкус простой еды.
— Знаешь, — сказал он через минуту. — А ведь вкусно. И голова не кружится от жира.
— Это называется «здоровье», Вадим. Привыкай.
Он доел всё до последней капли и сам вымыл тарелку. Потом подошел к Лене и неловко обнял её.
— Прости меня за те котлеты. Это было… глупо.
— Глупо — это слабо сказано. Но, по крайней мере, теперь мы знаем, что твой «внутренний мальчик» наконец-то вырос.
— Надеюсь, — он улыбнулся. — Кстати, а где мой синий свитер? Мама сказала, что он мне не идет, и хотела его сжечь…
— Он в шкафу, на второй полке. Я его спасла еще до твоего отъезда.
Они стояли на кухне — обычной, домашней кухне, где пахло не «настоящим мясом», а покоем и взаимным прощением. Конфликт был исчерпан, а Антонина Петровна… что ж, она наверняка уже звонила Степановне, чтобы обсудить «неблагодарных детей», но это была уже совсем другая история, не имеющая к их жизни никакого отношения.
— Лена?
— Да?
— А завтра на завтрак… будут оладьи?
— Будут, Вадим. Из кабачков. И с самым нежирным йогуртом в мире.
— Идеально, — выдохнул он. — Просто идеально.
