Звонок в дверь в субботу, в восемь утра. Я в халате, с непричесанной головой, в руке зубная щётка с пастой. На пороге — Игорь. Бывший. Не виделись года три, а тут стоит, в куртке с чужим запахом одеколона, и улыбается так, будто мы вчера расстались по-доброму.
— Привет, Свет. Я по делу. Можно?
За его спиной топчется женщина — молодая, лет тридцати, в дублёнке нараспашку, с большим животом. Я успела только моргнуть, как Игорь шагнул в коридор, а она — за ним.
— Это Кристина. Жена.
Я стою с зубной щёткой и понимаю, что меня сейчас стошнит — не от пасты, а от того, как он сказал «жена». Будто представляет коллегу.
— Артём дома? — спросил он, оглядывая прихожую.
— На тренировке. До двенадцати.
— Это даже лучше.
И тогда я поняла: пришёл не к сыну.
Прошли на кухню. Кристина села на табурет, сложила руки на животе, осмотрела мою плиту, мои занавески, мой холодильник с магнитами из Анапы. Игорь начал издалека — про работу, про то, что у Кристины двойня, мальчики, через месяц рожать, что они сняли двушку в Реутове, что там ремонт, что денег в обрез.
Я молчала. Я уже знала: сейчас будет просьба. У Игоря всегда так — длинная присказка, потом удар.
— Свет, мы вот что хотели. У вас же стоит Тёмкина детская. Кроватка, комод, шкафчик. Он же из неё давно вырос. А нам как раз — двое, и сразу два комплекта покупать… Ты же понимаешь.
Я поставила щётку в стакан. Очень аккуратно.
— Игорь. Артёму четырнадцать лет. Кроватке — четырнадцать.
— Так дерево же. Дерево вечное. Мы перекрасим.
Кристина кивнула. И тут она открыла рот:
— Я смотрела, такие сейчас от пятидесяти тысяч. А у вас просто стоит. Зачем?
«У вас просто стоит». В моей квартире. Куда она вошла десять минут назад.
— Кристина, — сказала я максимально спокойно, — это не «просто стоит». Это вещи моего сына.
Игорь крякнул, поёрзал.
— Свет, ну будь человеком. Я же не просто так прошу. Я алиментами восемь лет вкладывался. Считай, я в эту мебель уже один раз заплатил. Отдай по-хорошему, без скандала.
Вот так он сказал. «Я алиментами вкладывался». Будто алименты — это инвестиция в общее дело, а не деньги на ребёнка, которого он видел три раза за восемь лет.
Я налила себе воды. Выпила. Поставила стакан.
— Сядь, — сказала. — Сейчас будем считать.
Чтобы вы поняли, откуда у меня этот холод в животе — нужно вернуться на восемь лет назад.
Артёму было шесть. Я лежала в Боткинской с двусторонним воспалением лёгких, в реанимации трое суток, потом ещё две недели в палате. Игорь в это время ушёл. Не «после болезни». А именно тогда.
Он пришёл в больницу один раз. Принёс пакет с яблоками и сказал, что нам надо поговорить.
— Свет, я не вывожу. Я устал. Тёмка постоянно болеет, ты постоянно на больничных, мы не живём, мы выживаем. Я встретил человека. Я ухожу.
Я лежала с катетером в руке и смотрела в потолок.
— Кто с Артёмом сейчас?
— Твоя мама забрала.
— Игорь. Меня выпишут через десять дней. Дождись.
— Не могу. Кристина ждёт меня. У неё тоже жизнь.
Кристина. Та самая. Тогда ей было двадцать два, мне — тридцать четыре, Игорю — тридцать шесть. Я узнала её имя в больничной палате, между капельницами.
— А квартира? А Артём?
— Квартиру оставлю. Я благородно поступаю. Алименты — по закону, четверть. Вопросов?
Вопросов у меня было много. Но воздуха в лёгких — на одно слово.
— Иди.
Он пошёл. У двери остановился:
— Яблоки помой. Грязные.
И вышел.
Так что когда Игорь сказал «я алиментами вкладывался» — у меня в голове щёлкнуло. Я полезла в шкаф, достала папку. Толстую, на резинке. Я веду её с того года, когда он подал на снижение алиментов «в связи с тяжёлым материальным положением».
— Смотри, Игорь. Алименты ты платил с белой части. С серой — нет. Восемь лет по двенадцать-четырнадцать тысяч в месяц. В среднем — тринадцать.
— Свет, ты чего…
— Тринадцать тысяч на ребёнка в Москве. Знаешь, сколько стоит секция по плаванию? Шесть. Английский — восемь. Зимняя куртка — пятнадцать. Ботинки — пять. Кроссовки — четыре, и он их за полгода стирает в пыль.
Кристина смотрела на меня, как на сумасшедшую.
— Я к чему. Кроватка стоила тогда восемнадцать тысяч. Комод — двенадцать. Шкаф — двадцать две. Итого — пятьдесят две тысячи. Покупала я. На свои.
— Так и я ж платил…
— Ты платил алименты. На еду, обувь, врачей, репетиторов, кружки, лагерь. Мебель — это сверху. Это не «вложение». Это моё.
Игорь начал багроветь. Я знаю этот его цвет — от шеи к ушам.
— Светлана. Я по-хорошему пришёл. Будь человеком. У нас двое детей сейчас будет. Двое. Маленьких. А у тебя один лоб четырнадцати лет.
— Лоб, — повторила я. — Хорошо сказал. Запомню.
Кристина положила руку на живот — демонстративно, как актриса в плохом сериале.
— Светлана, я понимаю, вам обидно. Но вы же взрослая женщина. А наши мальчики — они ни в чём не виноваты. Им негде будет спать.
— Кристина. В магазине «Хофф» детская кроватка от семи тысяч. На «Авито» — от двух. Не надо рассказывать, что детям негде спать.
— Нам хочется хорошее, деревянное, экологичное.
— Хочется — заработайте. Игорь у нас инженер с зарплатой, по его словам, восемьдесят тысяч. По справке — тридцать восемь. Где правда — не знаю, и знать не хочу.
Игорь хлопнул ладонью по столу.
— Ты сейчас что? Меня позоришь перед женой?
— Я тебя не позорю. Я тебе считаю.
Тут в замке повернулся ключ. Артём вернулся раньше — тренировку отменили, тренер заболел. Вошёл в кухню в своей мокрой от снега ветровке, с рюкзаком на одном плече. Увидел Игоря. Замер.
— Здрасьте.
— Тёмка! Сын! Ну как ты, большой какой стал!
Артём посмотрел на него ровно. У него такой взгляд, не детский совсем. Он у меня молчун, в школе с ним отдельно работают по этому поводу.
— Нормально. А вы по какому вопросу?
Не «папа». «Вы». Игорь сглотнул.
— Да я… мы тут с мамой обсуждаем кое-что. Слушай, дело такое. У тебя же кроватка детская стоит, ты в ней не спишь. Мы бы её забрали — у меня сыновья будут, двойня. Ты ж не против, ты же мужик уже.
Артём положил рюкзак на пол. Медленно. Снял ветровку. Повесил на стул.
— А зачем вам моя кроватка?
— Я ж говорю — двойня. Близнецы.
— А, — сказал Артём. — А я думал, вы за мной пришли.
Тишина. Вот эту секунду я запомню до смерти.
Игорь открыл рот. Закрыл. Кристина уставилась в пол.
— Сын, ты чего такое говоришь…
— Нормально говорю. Вы ж три года не звонили. Я думал, может, что случилось. А оказывается — за кроваткой.
Он повернулся ко мне:
— Мам, я в комнату. Позови, как уйдут.
И ушёл. Спокойно так, без хлопанья дверью.
Игорь сидел красный. Кристина встала.
— Игорь, поехали. Я тебе говорила — не надо было приходить.
— Подожди. Свет. Ну ты же видишь, какой он у тебя выросший. Он же сам сказал — мужик. Отдай мебель. Я тебе… я тебе компенсирую. Тысяч пятнадцать дам.
— За мебель, которая стоит пятьдесят две?
— Так она ж б/у!
— Тогда купи новую за семь.
— Свет, ну ты вредная баба, как была, так и осталась.
Вот тут я улыбнулась. По-настоящему.
— Игорь. Ты пришёл к женщине, которую бросил в реанимации, притащил свою бывшую любовницу в её квартиру, к её сыну., с просьбой отдать его детскую кроватку. И называешь меня вредной. Иди отсюда. Через десять секунд я начну орать так, что соседи вызовут полицию.
Они ушли. Кристина впереди, Игорь сзади. У двери он обернулся:
— Я через суд буду.
— Через какой суд, родной? У тебя нет никаких прав на эту мебель. Ты с ней в одном помещении не находился ни разу. Иди, иди.
Дверь закрылась. Я постояла в коридоре. Потом пошла к Артёму.
Он лежал на кровати, в наушниках, в телефоне. Поднял на меня глаза.
— Ушли?
— Ушли.
— Мам. Ты только не реви, ладно?
— Не реву.
— Я знаю, что ты ревёшь, когда я не вижу. Не надо. Они того не стоят.
Сел, обнял меня одной рукой — неуклюже, по-подростковому, как медвежонок. От него пахло хлоркой бассейна и потом.
— Кроватку выкинь, если хочешь, — сказал он. — Чтобы не напоминала.
— Не выкину. Это твоё.
— Тогда оставь. Только дверь в кладовку запри.
В понедельник я пошла в «Пятёрочку» за хлебом. У кассы стояла Нина Петровна, соседка с пятого. Она у нас в подъезде главный информатор — знает, кто когда умер, развёлся и купил машину. Меня она недолюбливает с тех пор, как я отказалась скидываться на цветы консьержке на её юбилей.
— Светлан, а что это к тебе мужик ходил с беременной? Игорь твой, что ли?
В очереди впереди стояли ещё две женщины. Обе обернулись.
— Он самый.
— А чего хотел-то?
— Мебель детскую забрать. Для новых детей.
Нина Петровна охнула. Громко, с подвыванием.
— Вот сволочь какая. Отдала?
— Нет.
И тут она сделала лицо.
— Светлан. А может, зря? У него же тоже дети будут. Маленькие. А у тебя что, жалко? Ты ж не пользуешься.
Одна из женщин кивнула. Другая поджала губы.
— Нин. Это вещи моего сына.
— Так твой-то вырос. А тем — спать негде.
— Тем — пусть отец купит. Он работает.
— Ой, Светка, ты прям как… — она поискала слово, — как кулачка. Всё себе. Ребёнок ребёнку рознь, что ли? Это ж тоже его кровные дети.
Я взяла батон, расплатилась и пошла. В спину мне летело:
— …обиду свою тащит, восемь лет уже прошло, а она всё…
На лестнице меня нагнала вторая женщина из очереди — молодая, с пакетом из «Светофора».
— Не слушайте её. Я бы тоже не отдала. Это ж дикость — прийти и потребовать.
— Спасибо.
— У меня сестра так же сделала. Только там бывший за коляской пришёл. Через семь лет.
Мы постояли на площадке между этажами. Помолчали.
— И что сестра? — спросила я.
— Отдала. Жалко стало. Потом две недели плакала.
Я кивнула. Поднялась к себе. И первый раз за выходные поняла, что у меня дрожат колени.
Через неделю позвонила свекровь. Бывшая. Мать Игоря, Тамара Васильевна. Мы с ней не общались с развода, кроме открыток на Новый год.
— Светочка. Здравствуй.
— Здравствуйте.
— Игорёк рассказал. Я его, дура, отругала. Ну как так можно — к бывшей с такими делами. Прости, если можешь.
Я молчала. Не знала, что говорить.
— Светочка, я тебе вот что скажу. Я ему денег на кроватку не дала. И не дам. Пусть сам крутится. А то совсем берега потерял.
— Тамара Васильевна, спасибо.
— И ещё. Артёмке передай — я ему на день рождения переведу. Я помню, у него в марте.
— Передам.
Положила трубку. Села на стул в коридоре. И вот тут — реветь. Не от неё, а от того, что за восемь лет это первый человек со стороны Игоря, который сказал «прости».
Кроватка стоит в кладовке. Разобранная, в плёнке. Артём прав — пусть стоит. Может, у него самого когда-нибудь дети будут. А может, я её внукам. А может, на дачу увезу, под рассаду. Какая разница.
Главное — она моя. И его. И больше ничья.
А Игорь, я слышала через Тамару Васильевну, в суд не пошёл. Юрист объяснил, что это не просто проигрышное дело — это смешное дело. Кристина родила, мальчики здоровые. Спят в кроватках с «Авито», за две тысячи каждая. Мир не рухнул.
Только вот Тамара Васильевна сказала ещё одну вещь, на которой я застряла:
— Свет, а ты знаешь, что он Кристине сказал, когда от тебя в больнице уходил? Что ты сама его выгнала. Что ты ему изменила. Она восемь лет так жила. Я ей на той неделе правду рассказала — она сидела, плакала. Говорит, я бы за него не пошла, если б знала.
Я положила трубку и долго стояла у окна. Двор как двор. Дворник скребёт лопатой, кошка перебегает от мусорки к подъезду.
Вот и думаю теперь. Я Кристину ненавидела восемь лет. А она, оказывается, тоже была обманутая. Только моложе и глупее.
Что скажете? Я правда хочу знать — я правильно сделала, что не отдала кроватку? Или надо было — детям ведь, маленьким, ни в чём не виноватым? Напишите, как бы вы поступили.
А кроватка пусть стоит. Дерево вечное, Игорь правильно сказал. Только не для его сыновей — а для моей памяти.
