Ресторан назывался «Берёзовая роща» — деревянные панели, льняные скатерти, свечи в толстых стеклянных стаканах. Сергей выбирал его сам, он всегда выбирал сам: где ужинать, куда ехать в отпуск, какую машину брать в кредит. Мне оставалось только соглашаться и следить, чтобы на платье не было ворсинок.
Я сидела четвёртой от края длинного стола, между Натальей Витальевной из бухгалтерии и каким-то Антоном — молодым, весёлым, с бокалом пива, который он держал двумя руками. Напротив меня сидел Дмитрий Олегович, начальник отдела продаж, широкий, красный, с золотой запонкой на манжете. Рядом с ним — его жена, маленькая женщина в жемчуге, которая весь вечер молчала и аккуратно ела салат.
Сергей сидел на другом конце стола — там, где ставят именинников. Сегодня был его день рождения. Сорок два года. Я купила ему галстук — тёмно-синий, с мелким рисунком. Он надел его утром, посмотрел в зеркало и сказал «нормально». Это был хороший знак. Когда Сергею что-то не нравилось, он молчал.
— Оленька, вы не пробовали рыбу? — спросила Наталья Витальевна. — Здесь делают форель изумительно. Я каждый раз беру.
— Нет, я утку взяла, — ответила я.
— Утку тоже хорошо делают. Но форель — это что-то особенное.
Я кивнула и взяла телефон. Не потому что ждала звонка. Просто нужно было куда-то смотреть.
Сообщение пришло в 19:47, когда Дмитрий Олегович уже поднимал первый тост.
«Оля, это Вера. Мне очень жаль, что так получилось. Но я думаю, ты должна знать. У меня сегодня родились двойняшки. Мальчики. Сергей — их отец. Он знает. Он был у меня в роддоме сегодня утром».
Я прочитала три раза.
Потом убрала телефон в сумку.
Дмитрий Олегович говорил что-то про команду, про доверие, про годы совместной работы. Его голос шёл как будто издалека, через воду.
Сергей улыбался. У него была хорошая улыбка — открытая, немного мальчишеская. Именно за неё я когда-то в него влюбилась. Шестнадцать лет назад, на чьей-то вечеринке, он улыбнулся мне вот так — и я решила, что он честный человек.
Утром он сказал, что едет на встречу с клиентом. Встреча была в роддоме.
Я взяла бокал и сделала глоток.
Шампанское было холодным. Это я запомнила отчётливо — насколько оно было холодным.
— За именинника! — провозгласил Дмитрий Олегович.
Все потянулись чокаться. Сергей встал, принял поздравления, снова сел. Поймал мой взгляд через стол и чуть кивнул — привычный, супружеский кивок, означавший «всё хорошо, не скучаешь?».
Я улыбнулась в ответ.
Принесли горячее. Наталья Витальевна получила свою форель и немедленно начала её фотографировать. Антон заказал ещё пиво. Жена Дмитрия Олеговича по-прежнему молчала — она к этому времени уже ела десерт, хотя горячее только подали.
Я смотрела на свою утку и думала: вот сидит человек, которого я знаю шестнадцать лет. Знаю, как он дышит во сне, как кривится, когда кофе слишком горячий, как барабанит пальцами по столу, когда нервничает. Я знаю его родителей, его аллергию на тополиный пух, его страх перед дантистом, который он называет «просто не люблю». Я стирала его рубашки. Я держала его за руку в реанимации, когда у него был аппендицит. Я смотрела, как он спит, и думала, что мне повезло.
А он сегодня утром был в роддоме.
— Оленька, вы не едите? — Наталья Витальевна смотрела с мягким беспокойством.
— Задумалась, — сказала я и взяла вилку.
Утка оказалась хорошей. Это тоже странно — что я это заметила. Что могла сидеть и есть утку, и чувствовать её вкус, пока внутри всё складывалось как карточный домик — тихо, аккуратно, один этаж за другим.
Мальчики. Двойняшки.
Я попыталась представить их — и не смогла. Представила только палату, белый свет, Сергея с цветами. Он всегда покупал белые хризантемы — когда я лежала после операции на аппендикс, он принёс белые хризантемы. Интересно, что он принёс сегодня.
За столом становилось громче. Кто-то заказал вино, кто-то пересел, образовались маленькие разговорные группки. Сергей разговаривал с коллегой — высоким мужчиной, которого я видела пару раз на корпоративах, кажется его звали Павел. Они смеялись над чем-то. У Сергея было расслабленное лицо человека, у которого всё хорошо.
Я достала телефон снова.
Перечитала сообщение.
Вера. Я знала это имя. Три года назад он иногда упоминал коллегу Веру — вскользь, в контексте рабочих историй. Потом перестал упоминать. Я тогда заметила, что перестал, но не придала значения. Или придала — и убрала куда-то в ящик, который не хотелось открывать.
Теперь ящик открылся сам.
Я написала ответ: «Спасибо, что сообщила. Как вы себя чувствуете?»
Подумала. Удалила.
Написала снова: «Как вы?»
Отправила.
Ответа не было. Наверное, она спала. Или кормила. Или просто смотрела в потолок и думала, зачем вообще написала.
Подали десерт — тирамису в маленьких стеклянных стаканчиках. Наталья Витальевна снова потянулась к телефону. Антон рассказывал что-то смешное молоденькой девушке напротив, та хохотала, запрокидывая голову.
Дмитрий Олегович встал снова.
— Коллеги, предлагаю ещё один тост. За нашего Сергея Владимировича. Человека, без которого этот отдел был бы совсем другим.
Все снова потянулись к бокалам.
И вот тут что-то во мне сдвинулось.
Не злость. Не слёзы. Что-то другое — спокойное и острое одновременно, как кусок стекла, который лежит в кармане и не режет, пока не нащупаешь.
Я встала.
Это было неожиданно — даже для меня. Просто встала, и всё. Бокал в руке. За столом примолкли — кто-то решил, что я тоже хочу сказать тост.
Сергей посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, и чуть-чуть тревоги. Он не знал, что я получила сообщение. Он думал, что я просто его жена на корпоративе, которая ест утку и разговаривает с Натальей Витальевной.
— Я тоже хочу поздравить Сергея, — сказала я.
Голос был ровным. Я сама удивилась, каким ровным.
— Сегодня у него особенный день. Не только день рождения. — Я сделала паузу. — Сегодня у него родились дети. Двойняшки. Мальчики.
За столом стало тихо.
Не постепенно — сразу. Как будто кто-то выключил звук.
— Я хочу поднять за него бокал, — продолжала я. — За отца двоих детей. Которых он заводил, пока я думала, что он на встрече с клиентом.
Наталья Витальевна рядом перестала дышать. Я это почувствовала — она буквально перестала дышать.
Сергей сидел с лицом, которое я видела только однажды — когда его мама попала в больницу и ему позвонили прямо на работе. Такое лицо, когда земля уходит из-под ног, но ты ещё не упал.
— Поздравляю тебя, Серёжа, — сказала я и подняла бокал. — Искренне.
Я выпила.
Поставила бокал на стол. Взяла сумку со спинки стула. Повернулась к Наталье Витальевне:
— Простите, что испортила вечер.
— Что вы, — прошептала она. — Что вы, Оленька…
Я пошла к выходу.
Ноги несли сами — мимо столиков с чужими людьми, мимо официанта с подносом, мимо бара, где что-то тихо играло. На выходе мне помог с дверью молодой парень в форме — наверное, хостес. Он улыбнулся профессиональной улыбкой и не заметил ничего особенного.
На улице было холодно — конец октября, асфальт мокрый после дождя, фонари отражались в лужах. Я остановилась у входа и просто стояла, потому что не знала, куда идти.
Телефон завибрировал.
Сергей. Звонок.
Я смотрела на экран, пока он не перестал звонить.
Потом позвонила сестра — Катя, она жила в другом городе, и я не разговаривала с ней недели три. Я сбросила. Не потому что не хотела слышать её голос. Просто не знала, что сказать. «Знаешь, у Серёжи двойняшки от другой женщины» — и что дальше?
Дальше — не знала.
Подошло такси — я вызвала его ещё внутри, когда решила уходить. Водитель спросил: «На Ленина, пятнадцать?» — я сказала «да» и смотрела в окно всю дорогу.
Наш дом. Наш подъезд. Наша квартира на четвёртом этаже.
Я открыла дверь и вошла в темноту. Не стала включать свет. Сняла туфли в прихожей. Прошла на кухню и поставила чайник — привычка, которая не отключается даже когда всё рушится.
Пока закипал чайник, я сидела на стуле и смотрела в окно. На улице горели фонари, ехала машина, мигал светофор — красный, зелёный, красный. Всё как обычно. Весь город жил как обычно, только у меня внутри была большая тихая дыра.
Ключ в замке.
Сергей.
Он вошёл быстро, с порога:
— Оля.
— Закрой дверь, — сказала я.
Он закрыл. Прошёл в кухню. Встал у холодильника — там, где всегда стоял, когда нам нужно было разговаривать. Шестнадцать лет у холодильника.
— Ты знала, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.
— Она написала. В семь сорок семь.
— Боже. — Он прикрыл лицо рукой. — Боже, Оля.
— Мальчики, — сказала я. — Как ты назвал их?
Он молчал.
— Я просто спрашиваю.
— Оля, давай не сейчас…
— Когда? — Я посмотрела на него. — Сейчас хорошее время. У тебя только что родились дети. Расскажи мне про них.
Он сел напротив. Тяжело, как будто у него кончились силы держать себя вертикально. Положил руки на стол. Обычные руки — я знала каждый шрам на них, каждую жилку.
— Я не знал, что она беременна, — сказал он. — В смысле, я знал. Но я не думал, что она… что это так зайдёт.
— Двойняшки, — повторила я. — Это очень «зашло».
— Это не смешно.
— Я не смеюсь.
Он смотрел на стол.
— Сколько это продолжалось? — спросила я.
— Три года.
Три года. Я кивнула. Три года назад он перестал упоминать коллегу Веру. Математика сходилась.
— Ты её любишь?
Долгая пауза.
— Не знаю.
— Это честно, — сказала я. — Спасибо, что честно.
Чайник закипел. Я встала, заварила чай — себе, машинально. Поставила кружку перед собой. Сергею не предложила. Не из злости. Просто не подумала.
— Что ты хочешь делать? — спросил он.
— Пить чай.
— Оля.
— Серёжа. — Я обернулась. — Я не знаю, что я хочу делать. Час назад я ела утку в ресторане. Сейчас у тебя двойняшки от другой женщины. Дай мне немного времени разобраться в порядке событий.
Он молчал.
— Иди куда-нибудь, — сказала я. — К другу. К родителям. Не знаю. Мне нужно побыть одной.
— Оля, на ночь глядя…
— Сергей.
Что-то в моём голосе его остановило. Он встал. Потоптался. Сказал:
— Я в машине. Если тебе нужно — я в машине.
— Хорошо.
Он ушёл. Дверь закрылась тихо.
Я сидела и пила чай.
За окном светофор переключался — красный, зелёный. Где-то залаяла собака и замолчала. Прошла машина с громкой музыкой, музыка удалилась и растворилась.
Я думала о разном.
О том, как мы познакомились — та вечеринка, его улыбка, белая рубашка. О том, как он нёс мои вещи на пятый этаж, когда я переезжала. О свадьбе в мае, о маме, которая плакала от счастья. О том, как мы хотели детей и не получалось — три года ходили по врачам, и он держал меня за руку, и говорил «ничего, всё будет». О том, что потом мы как-то перестали говорить про детей, и я решила, что мы просто приняли это.
А он всё это время…
Нет.
Я встала и вылила чай в раковину.
Вернулась в комнату. Включила торшер. Огляделась — наша спальня, наш комод, фотография на стене, где мы в Крыму, мне двадцать девять, ему тридцать один, оба смеёмся. Кто-то чужой это снял, мы остановили на улице какую-то пару и попросили.
Я сняла фотографию со стены.
Не бросила, не разбила. Просто положила на комод лицом вниз.
Потом легла на кровать, не раздеваясь. Смотрела в потолок.
Телефон лежал рядом. Пришло сообщение от Натальи Витальевны: «Оленька, я всё понимаю. Если нужно поговорить — напишите». Хорошая женщина, Наталья Витальевна. Я никогда особо не задумывалась, хорошая она или нет, — просто коллега мужа, форель, разговоры ни о чём. А оказалось — хорошая.
Пришло сообщение от Кати: «Ты сбросила. Всё нормально?»
Я написала: «Позвоню завтра. Всё живые».
От Сергея ничего.
Он сидел в машине под окном. Я могла выглянуть и увидеть его — тёмный силуэт в водительском кресле. Но не выглянула.
Я думала о мальчиках.
Двойняшки — это значит один родился, потом второй. Или почти одновременно, я не знала точно, как это происходит. Маленькие. Красные. Кричат. Весят по три килограмма каждый, может меньше, если двойня. Им несколько часов. Они ничего не знают ни про меня, ни про Сергея, ни про ресторан, ни про ужин с коллегами. Они просто родились и орут.
Я ни разу в жизни не думала про них плохо. Поняла это только сейчас — что не думаю плохо про этих мальчиков. Они просто родились.
Сложнее было с тем, что они родились у Сергея.
Это значило — что? Что он будет ездить к ним. Что он будет платить алименты. Что у него будет другая семья, или он выберет ту семью, или он будет разрываться между двумя, или… Я не знала. Я не знала ничего дальше этого вечера.
В три часа ночи я встала и пошла на кухню.
Выглянула в окно.
Машина стояла. Он не уехал.
Я надела куртку прямо поверх платья, сунула ноги в тапки — было не до туфель — и спустилась вниз.
Он увидел меня сразу. Вышел из машины.
— Оля. Я думал, ты спишь.
— Нет.
Мы стояли на тёмной улице. Фонарь над нами мигал — не выключался, просто мигал, уже, наверное, месяц. Я всё время замечала его, когда возвращалась домой.
— Ты замёрзла, — сказал он.
— Немного.
— Зайди.
— Нет. Я хочу спросить кое-что.
Он ждал.
— Ты хочешь быть их отцом? — спросила я. — По-настоящему. Не алименты, не раз в месяц. Настоящим.
Долгая пауза.
— Да, — сказал он наконец.
Я кивнула.
— Хорошо, — сказала я. — Это правильно.
Он смотрел на меня с выражением, которое я не умела читать. Может быть, ждал чего-то другого. Может быть, ждал, что я закричу, или заплачу, или скажу «убирайся». Но я не кричала.
— Оля, я не знаю, что будет…
— Я тоже не знаю, — перебила я. — Поэтому ничего не говори. Не надо сейчас.
Фонарь мигнул.
— Иди спать, — сказала я. — В машине холодно. Иди к Пашке или куда ты там обычно…
— Я никуда не ходил. Оля, я всегда был…
— Стоп. — Я подняла руку. — Не надо про «всегда». Не сегодня.
Он замолчал.
— Иди куда-нибудь спать, — повторила я. — Завтра поговорим. Или послезавтра. Я скажу.
Он кивнул.
Я повернулась и пошла к подъезду.
— Оля.
Я остановилась, не оборачиваясь.
— Прости меня.
Я стояла спиной к нему секунды три. Или пять. Фонарь мигал.
Потом вошла в подъезд.
Поднялась на четвёртый этаж. Открыла дверь. Прошла в комнату. Легла на кровать.
Фотография лежала на комоде лицом вниз.
Я лежала в темноте и думала о том, что завтра надо будет куда-то позвонить, что-то решить, что-то начать. А может, не завтра. Может, послезавтра. Может, через неделю. Я не знала, сколько времени нужно, чтобы понять, что делать, когда земля уходит из-под ног.
Наверное, столько, сколько нужно.
За окном светало — медленно, серо, как всегда в октябре. Сначала просто стало чуть менее темно. Потом появился силуэт крыши напротив. Потом — небо, тяжёлое, с низкими облаками.
Я смотрела, как приходит утро.
И думала о том, что вечером, когда всё это началось, шампанское было очень холодным. Почему-то именно это не отпускало — эта маленькая подробность, этот холод в бокале, когда я уже знала, но ещё не сказала.
Потом я закрыла глаза.
Не потому что хотела спать. Просто устала смотреть.
