– Алевтина Петровна, а вы в курсе, что ваш забор стоит не там?
Я подняла голову от грядки и уже поняла, что разговор будет не из приятных. Игнат стоял у калитки – руки в боки, футболка в пятнах от шашлычного дыма, красная бычья шея блестит от пота. Голос у него всегда командный, как у человека, который привык, что ему не перечат.
– В смысле – не там? – я поставила лейку на землю.
– Ну вот тут, – он ткнул пальцем в сетку-рабицу между нашими участками. – Кривовато у вас стоит. На мою сторону заходит.
Я посмотрела на забор. На тот самый забор, который стоял здесь ровно двадцать лет, с тех пор как я купила этот участок в две тысячи шестом. Шесть соток, домик-развалюшка и три саженца яблонь, которые я воткнула в землю через два года после покупки. Антоновка, белый налив и штрейфлинг. Саженцы были тоненькие, как карандаши, и я тут же обвязала каждый тряпочкой, чтобы ветер не сломал. Боялась, что не приживутся. А они прижились. Восемнадцать лет назад это было.
– Игнат, забор стоит по межевым колышкам. Двадцать лет уже стоит.
– Ну мало ли. Колышки могли сместиться, – он пожал плечами и ушёл к себе, даже не дослушав.
Я стояла с лейкой и смотрела ему вслед. Четвёртый год. Четыре года, как он купил соседний участок. До него там жила Нина Сергеевна – тихая женщина с георгинами и котом Барсиком. Мы с ней чай пили по субботам, и она на самом деле была единственной, с кем я могла поговорить на даче по душам. А потом она уехала к дочери в Калугу, участок продала. И появился Игнат. С женой Светланой, пикапом, мангалом и колонкой, из которой по пятницам орал шансон до полуночи.
Через неделю я приехала на дачу и тут же поняла – что-то не так. Забор между нашими участками сдвинулся. Не сильно, так что глазом и не заметишь. Но столбики стояли чуть левее обычного, а сетка была натянута заново – аккуратно, свежими хомутами. Кто-то очень старался, чтобы выглядело естественно.
У меня рулетка всегда в сарае лежит. Привычка осталась с тех пор, как тридцать два года медсестрой в районной поликлинике отработала, – всё перемеряй, перепроверяй, каждый миллилитр на счету. Я достала рулетку, кинула от угла дома до забора. Четыре метра семьдесят. А ведь было – пять ровно. Тридцать сантиметров моей земли.
У меня же грядка с клубникой шла ровно вдоль этого забора! Два куста оказались уже на его стороне. Ремонтантные, которые я три года назад из питомника привезла. Четыреста рублей за саженец. И вот они теперь – за чужим забором.
Я пошла к нему. Игнат сидел на террасе, пил пиво, ноги на перилах. Хозяин жизни.
– Забор переставил? – спросила я.
– Какой забор? – он даже не повернулся.
– Наш с тобой. Он на тридцать сантиметров сдвинут в мою сторону.
– Алевтина Петровна, вы чего выдумываете? Он так и стоял. Может, грунт просел.
– Грунт ровно на тридцать сантиметров просел? По всей длине? Все девять столбиков ровненько пересели? – я показала ему рулетку. – Могу замерить при тебе, если хочешь.
Он отпил пива и посмотрел мимо меня. Так смотрят, когда считают человека пустым местом.
– Ну подумаешь, тридцать сантиметров. У вас шесть соток, а у меня четыре. Мне ведь и так тесно.
– Тебе тесно – покупай участок побольше. А моё трогать не надо.
– Да ладно вам скандалить. Женщина в возрасте, а шумите, как девчонка.
Я ушла к себе. Челюсти сжала так, что зуб заныл. Неужели я должна это терпеть? Позвонила Лёше – сын у меня инженер-строитель, живёт в Твери. Он тут же сказал: «Мам, сфотографируй все замеры с рулеткой. Если не вернёт – пиши председателю. И не трогай столбики сама, чтобы он потом на тебя не перевернул». Я сфотографировала. Каждый столбик. Каждый замер. С датой на экране телефона – мало ли что.
Написала председателю Татьяне Ивановне. Та пришла через три дня, посмотрела, покачала головой. Взяла свою рулетку – тоже замерила. Те же тридцать сантиметров. Поговорила с Игнатом за закрытой дверью.
Он забор вернул. Молча. Без извинений. Хомуты на столбиках блестели новенькие. Только вот извиняться он, видимо, не умел. Или не считал нужным.
Я тогда подумала – ну всё, человек понял. Больше не полезет. Очень я тогда ошиблась.
***
Следующий сезон начался с машины.
У нас в товариществе дорога узкая – две машины еле разъезжаются, асфальта нет, гравий, а после дождей – сплошная колея. И вот Игнат купил себе пикап. Огромный, белый, с хромированным бампером и кенгурятником. Зачем на дачу такая махина – я так и не поняла. Но он им очень гордился, мыл каждое воскресенье, натирал тряпочкой.
И стал парковать его ровно напротив моей калитки.
Первый раз я подумала – случайность, бывает, человек не рассчитал. Второй – ну, совпадение. А на третий раз я вышла утром в субботу, а между моей калиткой и его бампером – сорок сантиметров. С тележкой не пройти. С мешком удобрений – не протиснуться. И я тут же поняла, что это система.
Каждую пятницу вечером он приезжал и ставил машину так, что я не могла ни нормально подъехать к участку, ни выехать. В июне мне привезли шестьдесят восемь килограммов компоста – машина с грунтом не смогла подъехать, и мне пришлось таскать мешки на себе от поворота. Сорок метров. Двенадцать мешков по пять-шесть кило каждый. А у меня спина и так проблемная – тридцать два года на ногах, в поликлинике, с больными. Потом неделю не разгибалась. Пластырь, мазь, таблетки.
Я подходила к нему, просила переставить. Вежливо. Каждый раз – только вежливо. Разве можно по-другому, когда живёшь забор в забор?
– Щас-щас, – говорил он и не двигался с места. – Попозже переставлю.
«Попозже» наступало через пять-шесть часов. Или не наступало вовсе. А его жена Светлана иногда выходила на крыльцо и молча смотрела, как я протискиваюсь мимо бампера с ведром и граблями. Ни разу не сказала мужу ни слова. Ни разу не предложила помощь. Ни разу.
Каждые выходные. Два года подряд! Я считала – привычка из поликлиники, всё считать. Примерно тридцать раз за сезон. Шестьдесят раз за два года я подходила и просила. Шестьдесят раз слышала это «щас-щас».
Один раз не выдержала – вызвала участкового. Молодой парень приехал, вежливый, в расстёгнутой форме. Посмотрел, сказал Игнату: «Мужчина, паркуйтесь корректно, не создавайте препятствий для соседей». Игнат кивал, улыбался, даже руку ему пожал. Участковый уехал. И что? Игнат переставил машину на неделю. Ровно на одну неделю. А потом хромированный бампер снова заблестел у моей калитки.
Я тогда молчала. Поливала грядки, ковыряла землю, подвязывала помидоры. И копила. Сама не понимала тогда, что именно коплю. Но внутри что-то сжималось с каждой пятницей – тихо, ровно, как пружина.
А разве это нормально – шестьдесят раз просить об одном и том же?
***
В апреле двадцать пятого Татьяна Ивановна позвонила мне в среду вечером. Я гладила бельё. Голос у неё был странный – виноватый, осторожный.
– Алевтина, тут такое дело. На тебя жалоба пришла. Официальная, в правление.
Я выключила утюг, поставила его на подставку и аккуратно смотала провод. Только потом спросила:
– Жалоба? Это от кого же?
– От Игната. Он написал, что у тебя незаконная постройка. Сарай якобы стоит ближе метра к забору. И теплица не по нормам. И ещё компостная куча слишком близко к его участку.
Я села на стул. Я уже поняла, что будет непросто. Сарай этот я ставила в две тысячи десятом – своими руками, Лёша помогал. Ему тогда четырнадцать было. Мы же специально отмерили – полтора метра от забора, как положено по СНиП. Я помню, как Лёша держал рулетку, а я вбивала колышки, и он смеялся, что я строже любого прораба.
– Татьяна Ивановна, там полтора метра. Я мерила, когда строила.
– Я тебе верю. Но жалоба есть – надо рассматривать на собрании. Тринадцатого мая, через две недели.
Четырнадцать дней. Четырнадцать дней я засыпала и просыпалась с тяжестью в груди. Не потому что боялась! На самом деле я знала, что сарай стоит правильно. Обидно было. Четыре года я этому человеку ничего плохого не сделала. Ни разу. Ни шашлычный дым, который каждые выходные летит на мои грядки – а я аллергик, от угольного дыма глаза слезятся. Ни музыку его до полуночи. Ни собаку, которая лает с шести утра. Терпела! Молчала!
А он – жалобу. Официальную. На меня!
На собрание пришло человек пятнадцать. Актовый зал правления – душный, с ободранными обоями и портретом какого-то агронома над дверью. Игнат сидел в первом ряду, нога на ногу, рубашка свежая. Подготовился. Рассказывал уверенно, что мой сарай нарушает нормы, что тень от него падает на его помидоры, что он лично замерял и до забора всего восемьдесят сантиметров.
Восемьдесят сантиметров! Полтора метра он превратил в восемьдесят – вот так запросто, на бумаге.
Я встала. Руки не дрожали – и я подумала, что странно, должны бы. Достала телефон, открыла фотографии – те самые, которые Лёша научил меня хранить в отдельной папке: «Сосед. Доказательства».
– Вот замеры моего сарая, – сказала я и повернула экран к залу. – Полтора метра от забора. Фотография с рулеткой. Дата – десятое апреля. Двадцать дней назад. – Я подождала, пока все посмотрят. – А вот ещё одна фотография. Забор Игната, который в двадцать третьем стоял на тридцать сантиметров на моей территории. Тоже с замерами. Тоже с датой. И с подтверждением Татьяны Ивановны – она тогда сама приходила мерить.
Тишина повисла в зале. Кто-то кашлянул в заднем ряду. Соседка с третьей улицы наклонилась к подруге и зашептала.
Я посмотрела на Игната. Бордовая шея, вены набухли, на скулах пятна. Тридцать два года в поликлинике – я хорошо знаю, как выглядит человек, которому нечего ответить.
– Может, перейдём к другим вопросам? – сказала Татьяна Ивановна.
– Может, – согласилась я. – Но пусть Игнат сначала скажет при всех, зачем забор двигал.
Он встал. Стул скрипнул по полу. Вышел молча, хлопнув дверью так, что портрет агронома покосился. Светлана посидела ещё минуту, потом тоже поднялась и вышла, не подняв глаз ни на кого.
Я шла домой по тропинке вдоль канавы, и закат был розовый, тёплый. Яблони стояли в цвету – белые облака на ветках, и пчёлы гудели так, что воздух вибрировал. Антоновка зацвела первая, как всегда. Белый налив догонял. А штрейфлинг – позже, он всегда позже.
Я остановилась под штрейфлингом и положила ладонь на ствол. Кора тёплая от заката, шершавая под пальцами.
Восемнадцать лет я за ними ухаживала. Обрезка каждую весну – секатором тонкие, а толстые ветки ножовкой. Побелка стволов до первой развилки. Подкормка – зола, перегной, суперфосфат. Медный купорос от парши. Каждую осень – сто двадцать килограммов яблок с трёх деревьев. Компоты, варенье, повидло, сушка на зиму, шарлотка внукам. Двое внуков – Миша и Даша. Мише семь, Даше пять. Миша любит антоновку, кислую, с хрустом. Даша – белый налив, мягкий и сладкий.
Ничего, подумала я. Пусть. Главное – яблони стоят.
***
Двадцать третьего мая я приехала на дачу. Электричка, потом автобус, потом пятнадцать минут пешком – обычная дорога, я её с закрытыми глазами пройду.
Открыла калитку. Пошла по дорожке мимо смородины, мимо крыжовника, мимо грядки с чесноком. И остановилась.
Три пенька.
Три ровных, свежих пенька на том месте, где ещё на прошлой неделе стояли мои деревья. Срезы белые, влажные – бензопилой, ровно и аккуратно. Опилки кучками на земле. А ветки сложены у забора стопочкой – как будто он мне одолжение сделал, как будто порядок навёл.
Я стояла и не могла вдохнуть. Горло сжало. Пальцы стали ледяные – в мае, в двадцать шесть градусов жары.
Восемнадцать лет! Я сажала их, когда Лёше было двенадцать. Он держал саженцы ровно, а я засыпала корни землёй и приминала ногой. Мы поливали их из шланга, и он хохотал, потому что я случайно попала ему водой на кроссовки. Новые кроссовки – он обижался потом минут пять, а потом простил и потребовал мороженое.
Штрейфлинг был самый толстый – сантиметров сорок в обхвате. Антоновка – тоньше, но высокая, ветками до второго этажа доставала. А белый налив – раскидистый, ветки шли до самого забора. Вот откуда тень, которая ему так мешала.
Я подошла к забору. Игнат полол грядки. На коленях, в перчатках. Мирный дачник.
– Это ты сделал? – голос у меня был очень ровный, и я сама удивилась этому спокойствию.
Он поднял голову. Ни тени стыда на лице – даже наоборот, довольный.
– А что такого? Тень от ваших яблонь мне весь участок накрывала. Помидоры три сезона не зрели. Перцы не росли. Мне солнце нужно.
– Ты спилил мои яблони. На моём участке. Без моего разрешения.
– Ну а что мне оставалось делать? Я же вас просил обрезать ветки. Вы не обрезали.
Он не просил. Ни разу за четыре года – ни одного слова про ветки, про тень, про помидоры. Я бы запомнила – память у меня такая, что я показания давления пациентов двадцатилетней давности могу назвать.
– Ты не просил, Игнат. Ни разу.
– Просил. Вы забыли. Возраст, знаете ли.
Возраст! Мне пятьдесят восемь, не девяносто. Разве это возраст, чтобы списывать со счетов?
Я развернулась и ушла к себе. Зашла в дом, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Лопатки упёрлись в дерево.
Руки тряслись. Не от страха – от ярости. Тихой, белой, ровной. Когда внутри всё горит, а снаружи – лёд. И ты уже чётко понимаешь, что кричать бесполезно, а вот думать – самое время.
Я позвонила Лёше.
– Мам, ты серьёзно? – он замолчал надолго, секунд на десять. – Подавай заявление в полицию. Это порча чужого имущества, статья сто шестьдесят седьмая.
– Подам, конечно. Только это не вернёт яблони, Лёша. Восемнадцать лет им было. Новые столько же расти будут.
– Мам, я приеду в субботу. Обязательно.
Лёша приехал. Привёз пирог от жены и молчание. Мы стояли у пеньков, и он фотографировал – методично, со всех сторон. Потом обошёл участок, присел у границы и провёл ладонью по земле.
– Мам, а твой участок выше его. Сантиметров на двадцать-тридцать перепад.
– Ну да, так всегда было. Небольшой уклон в его сторону.
– А вода при дождях к нему уходит?
– Раньше – нет. Яблони задерживали, корни глубокие, крона широкая. Земля под ними была рыхлая, всё впитывала. А теперь – пеньки.
Он встал, отряхнул колени и посмотрел на мой дом, на грядки, на пеньки, на забор. Я видела, как у него в голове складывается план, и мне на самом деле стало интересно, что он скажет.
– Мам, ты же хотела участок выровнять? Помнишь, жаловалась – у дома по весне фундамент подтапливает?
– Говорила. В прошлом году вода стояла три дня, обои в подвале отсырели.
– Так вот. Можно вызвать бригаду по благоустройству. Планировка участка, выравнивание грунта. Они сделают правильный уклон – от дома, чтобы вода уходила.
– Уходила куда?
Он посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Больше ничего говорить было не нужно.
В понедельник я уже звонила в компанию – нашла на Авито, «Планировка участков, выравнивание, дренаж». Приехал замерщик, вежливый парень с нивелиром и блокнотом. Походил по участку, поставил колышки, записал цифры.
– Значит, уклон от дома? – уточнил он.
– Да, от дома и от грядок. Чтобы вода не стояла у фундамента.
– Понял. Сделаем. Естественный рельеф, дренажный уклон два-три градуса, всё по нормативам.
Восемьдесят пять тысяч рублей. Я два года откладывала их с пенсии на хорошую теплицу – поликарбонат, автоматические форточки, мечта. Но теплица подождёт.
Бригада работала два дня. Мини-трактор, грунт, утрамбовка – всё аккуратно, всё по документам. Договор есть. Акт выполненных работ есть. Уклон – два с половиной градуса. По нормам. Формально – просто благоустройство участка. А что вода теперь пойдёт в определённую сторону – ну, это уже физика. Простая, как таблица умножения.
Игнат наблюдал из-за забора. Долго стоял, щурился на трактор, на рабочих.
– Что делаете? – спросил наконец.
– Участок выравниваю, – сказала я и помолчала. – Мне солнце нужно.
Он открыл рот. Закрыл. По глазам видно – фраза показалась знакомой. Но он промолчал и ушёл к себе.
Бригада уехала. Я посадила газон на том месте, где росли яблони. Полила из шланга. Встала, вытерла руки о фартук и посмотрела на ровную, аккуратную землю. Мне показалось, что участок стал пустым и чужим. Только газон – и ничего больше.
Вечером сидела на веранде одна. Чай в термокружке, тишина. За окном – ровный участок, без яблонь, без тени. Солнце шпарило по голой земле до самого заката, и я подумала, что раньше в это время штрейфлинг давал прохладную тень, а теперь – пусто.
Не жалко восемьдесят пять тысяч. Жалко только яблони. Но это разные вещи.
***
Лето прошло тихо. Игнат со мной не разговаривал, и Светлана тоже – проходили мимо калитки и тут же отворачивались. Я не расстраивалась. На самом деле мне даже стало легче без этих вымученных «здрасте».
В августе я подала заявление в полицию по факту спила деревьев. Участковый приехал, записал, сфотографировал пеньки. Замерил диаметр стволов, посчитал кольца на срезе – восемнадцать. Сказал, что дело могут возбудить.
Игнат, когда узнал, тут же прибежал к забору и заорал: «Совсем из ума выжила? Из-за трёх деревьев полицию вызывать?!»
Из-за трёх деревьев! Восемнадцать лет росли – и он говорит «из-за трёх деревьев», как будто это сорняки. Я не ответила. Только поливала газон.
А потом пришёл сентябрь. И начались дожди.
Первый серьёзный – девятого числа. Лило двое суток, нормальный осенний дождь, ничего необычного. У меня вода ушла за полдня – газон впитал, грунт плотный после трамбовки, уклон работает. Тропинки сухие, грядки чистые.
А у Игната – озеро.
Я сидела на веранде с чаем и смотрела. Вся вода – моя, его, с дороги – всё сходило к нему. Он выбежал в резиновых сапогах, ходил по участку, махал руками, кричал что-то Светлане. Она стояла на крыльце в халате и молча смотрела на воду. Помидоры по колено в мутной жиже. Перцы, которым так нужно было солнце, – в грязи.
Через неделю – опять дождь. И ещё. Сентябрь выдался мокрый. Каждый ливень – и у Игната новая лужа. Грядки размыло, дорожки из плитки поплыли, деревянные бортики набухли и покосились. А у меня – сухо, чисто, ровно. Я всё-таки правильно вложила те восемьдесят пять тысяч.
В октябре он пришёл ко мне. Впервые за четыре месяца. Стоял у калитки – ботинки мокрые, куртка нараспашку, бордовая шея.
– Алевтина Петровна, у меня участок заливает.
– Сочувствую, – сказала я.
– Это из-за вашего выравнивания! Вы нарочно сделали уклон в мою сторону!
– Я сделала уклон от дома. По нормам. У меня договор с компанией, акт выполненных работ, замеры до и после. Всё официально. Хочешь посмотреть?
– Я в суд подам!
– Подавай, Игнат. Обязательно подавай. И заодно про мои яблони поговорим. У меня заявление в полиции лежит. Восемнадцать лет деревьям было. Три штуки. Сто двадцать кило яблок каждый год – компот, варенье, сушка, шарлотка внукам. Посчитай за все годы – больше двух тонн. Это ведь не «три дерева», Игнат. Это моя жизнь.
Он стоял и молчал. Шея пошла пятнами – красными, белыми, снова красными. Открыл рот, закрыл, развернулся и ушёл. Калитка хлопнула за ним.
Я стояла одна. Дождь шелестел по газону – по ровному, зелёному, аккуратному газону на том месте, где восемнадцать лет росли мои яблони.
В ноябре залило его погреб. Картошка, морковь, свёкла, банки с огурцами – всё в воде. Я видела, как Светлана вычёрпывала вёдрами. Час, второй. Спина согнута, руки красные от холодной воды.
Мне было стыдно. Самую малость. Секунды три. А потом я посмотрела на пеньки – они до сих пор торчали, я их специально не выкорчёвывала, чтобы помнить – и стыд прошёл. Разве я начала первой? Разве это я полезла на чужой участок с бензопилой?
Прошло уже четыре месяца. Скоро зима. Снег ляжет, а весной растает – и вся талая вода тоже пойдёт к Игнату. Он уже это понял, я вижу по глазам, когда мы случайно встречаемся на дороге. Только отворачивается.
Он больше не здоровается. Светлана отворачивается. Говорят, он по всему товариществу рассказывает, какая я «змея» и «мстительная старуха».
А я сплю спокойно. Впервые за четыре года. Пеньки торчат за окном. Газон зеленеет. Уклон работает.
Перегнула я с этим выравниванием? Или он сам напросился, когда мои яблони спилил?
