Старики говорили: не ходи в туман к реке. Увидишь — не возвращайся. А если вернёшься — сам не свой будешь.
Егор Петрович в это не верил. Шестьдесят восемь лет прожил на берегу — и ничего. Ни мостов никаких, ни покойников. Обычная река. Обычный туман. Осенью особенно густой — молоко, а не туман. Но река есть река, и мост есть мост. Деревянный, старый, на бетонных опорах. Днём по нему ходят. А ночью…
Ночью Егор Петрович никогда туда не ходил. Незачем.
Жена его, Анна Степановна, умерла год назад. В феврале. Тихо умерла — легла спать и не проснулась. Врач сказал: сердце. А какое там сердце — здоровее её в деревне никого не было. И в огород, и за грибами, и в райцентр на автобусе. Шестьдесят пять лет, а бегала как девчонка.
И вот — нету.
Егор Петрович остался один. Дом опустел. Сын звал в город — в Сыктывкар, к себе. Квартира, работа, всё честь по чести. Но Егор Петрович не поехал. Сказал: «Я тут родился, тут и помру. Не мешайте».
И жил.
Летом ещё ничего — огород, рыбалка, соседи. А осенью, когда туманы пошли, стало невмоготу. Тоска навалилась такая, что хоть вой. Он садился у окна, смотрел на реку и молчал. Часами. Иногда соседка, тётя Вера, заглядывала — супу принесёт, пирогов. Посидит, поговорит.
— Ты бы, Петрович, сходил куда. В клуб. В библиотеку. Чего сидеть-то?
— А чего ходить? — отвечал он. — Я и тут ничего.
— Так и загнёшься.
— И пусть.
Тётя Вера качала головой и уходила. А он оставался.
Однажды вечером — дело было в октябре — Егор Петрович сидел на крыльце. Туман поднимался от реки, густой, белёсый. Такой туман, что соседнего дома не видать. Только слышно: собака где-то брешет, да вода плещет.
И вдруг он вспомнил.
Анна, жена его, рассказывала. Давно, ещё в молодости. Они тогда только поженились. Сидели на берегу, и она сказала:
— Знаешь, Егора, а ведь мост-то наш не простой. Бабка моя говорила: когда туман сильный, на мосту можно встретить того, кого нет.
— Как это — нет? — не понял он.
— А так. Умершего. Если сильно любил — придёт. Постоит. Помолчит. И уйдёт.
Он тогда посмеялся:
— Скажешь тоже. Мост как мост. А бабка твоя — сказочница.
— Может, и сказочница, — согласилась Анна. — А может, и нет.
Больше они к этому разговору не возвращались. А теперь, через сорок лет, он всплыл — ясный, как будто вчера было.
Егор Петрович посидел ещё. Покурил бы… да бросил он, как Анна умерла. Взял палку. Накинул ватник. И пошёл.
— Ты куда? — крикнула тётя Вера через забор. Она как раз вышла кур накормить.
— Пройдусь.
— В туман-то? Очумел?
— Пройдусь, — повторил он. — Не в первый раз.
И пошёл.
От дома до моста было метров триста. Днём — три минуты ходу. А сейчас он шёл и шёл, и казалось — дороге нет конца. Тропинка терялась в тумане. Ветки хлестали по лицу. Под ногами чавкала грязь. Туман был такой, что фонаря не надо — свет от месяца, размытый, молочный, заливал всё вокруг.
Наконец показался мост. Вернее, не показался — проступил. Как проступает сквозь воду камень. Сначала перила, потом настил, потом опоры. Егор Петрович остановился. Сердце колотилось. Он вдруг понял, что боится. Не моста боится — того, что может там увидеть.
Или не увидеть.
Он постоял. Перекрестился — впервые за много лет. И шагнул на мост.
Настил скрипел под ногами. Доски были мокрые от тумана. Под мостом — чёрная вода, даже не видно, а только слышно: течёт. И запах — речной, осенний, с примесью гнили и холодного камня.
Он прошёл до середины. Остановился. Огляделся.
Никого.
Пустой мост. Туман со всех сторон. И тишина — только вода журчит.
— Ну вот, — сказал он вслух. — Сказки всё. Дурак старый.
И тут увидел.
На том конце моста, где туман был гуще, стояла фигура. Женская. В светлом платке. В том самом платке, который он подарил ей на первую их Пасху. Белый, в мелкий голубой цветочек.
Егор Петрович замер. Дыхание перехватило.
Фигура не двигалась.
— Аня? — позвал он тихо.
Молчание.
— Анна Степановна? Ты?
И она пошла. Медленно, как будто сквозь воду. Он видел уже не фигуру, а лицо. Её лицо. Родное. Молодое — не такое, как в последние годы, а как тогда, в молодости. Глаза — серые, ясные. Улыбка — чуть заметная, одними уголками губ.
— Зачем пришёл? — спросила она.
Голос был как тогда. Как сорок лет назад. Не старческий, не усталый — молодой, звонкий.
— Не знаю, — сказал он. — Тоскливо мне, Аня. Тоскливо.
— Знаю.
— Как ты там?
— Хорошо. Тепло. Светло.
— А мне тут… — он запнулся. — Без тебя…
— Не надо, — сказала она. — Не говори. Я всё знаю.
Они стояли друг напротив друга. Между ними — два шага. Но он не мог их сделать. Что-то держало. Как будто воздух стал плотным, как вода.
— Ты пришёл — и ладно, — сказала она. — А теперь иди. Домой.
— А ты?
— А я своё отжила. Тебе ещё жить.
— Да какая жизнь без тебя? — вырвалось у него.
Она покачала головой. И улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него когда-то в молодости сердце заходилось.
— Ты вот что, Егора. Внуков подними. Правнуков дождись. Сад посади — помнишь, ты хотел яблони? Посади. А я подожду. Я теперь умею ждать. У меня времени много.
— Придёшь ещё?
— Когда туман. Если сильно надо будет.
— Мне всегда сильно, — сказал он.
— Знаю, — сказала она. — Но нельзя всегда. Не положено.
— А кому положено?
— А никому. Это подарок. Раз в жизни.
Она отступила на шаг. В туман.
— Аня! — крикнул он. — Постой!
Но она уже таяла. Сначала платок, потом плечи, потом лицо. И последним — глаза. Серые. Ясные. С улыбкой.
Туман сомкнулся.
Егор Петрович остался один.
Он стоял на мосту долго. Может, час. Может, больше. Потом повернулся и пошёл домой. Туман начал рассеиваться. Проступили звёзды. Месяц вылез из-за туч. Река заблестела.
Дома он сел на крыльцо. Холодно было, но он не чувствовал. Смотрел на реку. И впервые за год на душе было не пусто. Светло.
Утром он вышел в сад. Посмотрел на заросший бурьяном участок у забора. Сходил к соседу, попросил лопату. И начал копать.
— Ты чего, Петрович? — спросила тётя Вера, перегнувшись через забор. — Рехнулся? Земля мёрзлая уже.
— Яблони буду сажать.
— Какие яблони? Октябрь на дворе!
— Весной. А ямы сейчас выкопаю.
Тётя Вера посмотрела на него. На лопату. На ясное, спокойное лицо. И ничего не сказала. Только головой покачала и ушла в дом.
А он копал. И улыбался.
Потому что знал: туманы ещё будут. Осень длинная. И река не замёрзнет до декабря.
Через месяц он снова пошёл к мосту.
Туман был не такой густой, как в тот раз. Но всё равно — белый, плотный, до самой воды. Он стоял на середине моста и ждал. Час. Два. Замёрз.
Никто не пришёл.
Он вздохнул. Развернулся. И тут услышал сзади:
— Не велено мне являться. Не положено.
Он обернулся. Она стояла у самых перил — прозрачная, еле видная, как отражение в воде.
— А ты ослушалась, — сказал он.
— Ослушалась. Ты уж прости.
— За что?
— За то, что не могу с тобой остаться.
— Я понимаю.
Они помолчали.
— Внук твой в школе стихотворение рассказал, — сказал Егор Петрович. — Про осень. Хорошее. Учительница хвалила.
— Знаю, — улыбнулась она. — Я видела.
— Как?
— А так. Оттуда всё видно. Только рассказать нельзя. Ты иди теперь. Холодно. Простудишься.
— Придёшь ещё?
— Нет. Больше не приду. И ты не ходи. Хватит.
— Аня…
— Хватит, Егора. Живи. Я тебя прошу.
И она растаяла. На этот раз — быстро, без следа. Только ветер прошёл по мосту.
Он постоял ещё. Потом кивнул кому-то невидимому. И пошёл домой.
Больше он на мост в туман не ходил. Но каждую осень, когда река начинала дымиться, он выходил на крыльцо. Смотрел в сторону моста. И улыбался.
Яблони, посаженные весной, прижились.
Через три года они дали первый урожай.
Мелкие, кисловатые, но свои.
Он собрал яблоки в подол рубахи, принёс в дом. Выложил на стол. Сел.
— Вот, Аня, — сказал он в пустоту. — Яблоки. Как ты хотела.
Никто не ответил. Но ему показалось, что в углу, у печки, на секунду потеплело. Как будто кто-то стоял там и улыбался.
Он взял яблоко. Откусил. И заплакал. Впервые за всё время.
Но это были не горькие слёзы. Другие. Светлые.
Сейчас Егору Петровичу семьдесят два. Он ещё жив. Яблонь уже шесть штук. Внуки приезжают на лето, едят яблоки. Спрашивают: «Дед, а почему они такие вкусные?» А он отвечает: «Потому что с любовью».
Соседи удивляются: старый человек, одинокий, а держится. И огород у него, и сад, и рыбалка. И взгляд ясный, не такой, как у других стариков.
Никто не знает про мост. Про туман. Про неё.
Он никому не рассказывал.
Только иногда, когда на реку опускается туман — густой, белёсый, осенний — он выходит на крыльцо. Садится. Смотрит. И кажется ему, что там, в молочной мгле, кто-то стоит и смотрит в ответ. И ждёт. Не его — ещё не его. А просто ждёт. Потому что там, за туманом, времени нет. И ждать не трудно.
Он встаёт. Крестится. И идёт в дом — чай пить. Жить дальше.
Потому что обещал. А слово, данное на мосту, надо держать. Даже если мост этот — не совсем мост. И слово — не совсем слово. А просто тишина между двумя людьми, которые любили друг друга.
И любят. До сих пор.
