Отца похоронили в марте. Снег был мокрый, тяжёлый. Гроб несли на руках — от самого дома до кладбища, через всю деревню. Мать шла следом. Не плакала. Смотрела прямо перед собой, и лицо у неё было такое, будто она ещё не поняла. Будто всё это — не с ней. Будто муж просто уехал в район и скоро вернётся.
Потом были поминки. Три дочери сидели за столом. Валентина — старшая, основательная, с мужем-шофёром и двумя сыновьями. Галина — средняя, шумная, с третьим мужем и дочкой от второго. Тамара — младшая, городская, приехала на похороны на такси из райцентра, в дорогом пальто, пахнущая чужими духами и чужой жизнью.
Помянули. Разъехались. Мать осталась одна.
Изба сразу стала большая и пустая. Как будто вместе с отцом ушёл весь шум, весь смысл, всё тепло. Печь грела, но не согревала. Часы тикали, но время не шло. Мать сидела у окна и смотрела на дорогу. Иногда ей казалось, что сейчас скрипнет калитка и войдёт он — в своём старом ватнике, в шапке-ушанке, с вязанкой дров. Но никто не входил.
Через месяц после похорон дочери собрались снова. Уже без поминального стола. По-деловому. Сели в горнице. Мать сидела тут же — ей тоже надо было решать, но решали без неё. Так уж повелось.
— Одной ей нельзя, — сказала Валентина. — Возраст. Восемьдесят первый год. Сердце. Давление. Вдруг что ночью — и никто не узнает.
— У меня условий нет, — быстро сказала Галина. — Сами знаете. Муж, дочка, однокомнатная квартира в райцентре. Куда я её? На раскладушку?
— А у меня работа, — сказала Тамара. — Я целыми днями в офисе. Кто с ней сидеть будет?
Помолчали. Валентина вздохнула:
— Давайте по очереди. Месяц у меня. Месяц у Гали. Месяц у Тамары. По кругу.
— А почему у тебя месяц и у меня месяц? — встрепенулась Галина. — У тебя дом свой, большой. У тебя печное отопление, огород. А у меня квартира. Ей там тоскливо будет.
— А у меня вообще однушка, — сказала Тамара. — И я на восьмом этаже. Лифт ломается. Ей не подняться.
И пошло. Сперва тихо, потом громче, потом в голос. Каждая выкладывала свои доводы. У каждой находились причины, почему именно ей брать мать не с руки. Дети. Работа. Квартирный вопрос. Мужья, которые против. И каждая искренне считала, что её обстоятельства — самые уважительные.
Мать сидела на лавке у печки. Маленькая. Сухонькая. В тёмном платке. Слушала. Не встревала. Только пальцы перебирали край фартука.
Наконец Валентина хлопнула ладонью по столу:
— Хватит. Решили: месяц у меня, месяц у Гали, месяц у Тамары. И точка.
На том и порешили.
Первый месяц мать жила у Валентины.
Валентина была старшая. Она понимала свой долг. Она старалась. Топила баню. Варила кисель. Следила, чтобы мать вовремя пила таблетки. Но был в её заботе какой-то холод. Какая-то правильность без тепла. Она делала всё, что положено, — и ни капли сверх того. Как будто мать была не матерью, а обязанностью. Пунктом в списке: «покормить, помыть, измерить давление».
Мать это чувствовала. Она не жаловалась. Она вообще мало говорила в последнее время. Но иногда, сидя у окна в чужой горнице, она тихо вздыхала — и в этом вздохе было больше боли, чем в любых словах.
В конце месяца за ней приехала Галина. На старой «Ниве», с мужем. Погрузили материн чемоданчик, узелок с вещами. Мать села на заднее сидение. Валентина вышла на крыльцо, перекрестила вслед. Сказала соседке:
— Отмаялась. Теперь Галькина очередь.
Соседка ничего не ответила. Только посмотрела долгим взглядом.
У Галины мать прожила месяц.
Галина была средняя. Шумная. Эмоциональная. Она всё делала с размахом — и крик, и смех, и заботу. Мать она любила, но любовь эта была какая-то нервная, дёрганая. Сегодня — «мамочка, ты моя родная», завтра — «мама, ну сколько можно, ну не сиди ты на сквозняке». Она уставала от матери уже к вечеру первого дня. К концу месяца — срывалась на крик. Потом плакала. Просила прощения. И снова срывалась.
Мать молчала. Училась быть незаметной. Училась не попадаться под горячую руку. Училась занимать как можно меньше места — в прямом и переносном смысле. Сидела в углу. Смотрела в окно. Ждала конца месяца.
В конце месяца Тамара не приехала. Позвонила. Сказала, что у неё срочный проект и она не может.
— Пусть ещё у тебя побудет, — сказала она Галине. — На пару недель. Я потом заберу.
— Почему это у меня?! — закричала Галина в трубку. — Мы договаривались! У тебя месяц! Забирай!
— Галя, ну я правда не могу. У меня работа.
— А у меня не работа?! Я что, бездельница?!
И снова — крик. Снова — спор. Снова — мать сидит в углу и перебирает край фартука.
Потом приехала Валентина. Снова собрались. Снова делили. Месяц на месяц. День на день. Кто больше сделал. Кто меньше. Кто вообще «отмазался».
Мать вышла в сени. Никто не заметил.
Она стояла в темноте, прижавшись лбом к холодной стене. Ей было восемьдесят два года. Она родила троих. Вырастила. Вынянчила внуков. Пережила войну, голод, безденежье, похоронку на брата, смерть мужа. И теперь она стояла в сенях и понимала: она — лишняя. Она — проблема. Она — чемодан без ручки, который нести тяжело, а бросить нельзя.
Потом её возили по кругу ещё несколько месяцев.
Валентина — Галина — Тамара. Тамара — Валентина — Галина. Как чемодан. Как посылку. Как старый сервант, который вроде бы и нужен — память, история, корни, — а поставить некуда.
На третий круг Тамара сказала:
— А может, ей в интернат? Там уход. Врачи. Питание. И нам спокойнее.
Валентина поджала губы:
— Стыдно. Мать — и в интернат. Что люди скажут.
— А что люди? — вмешалась Галина. — Люди сейчас вообще мало что говорят. У людей свои заботы. А там, может, ей даже лучше будет. Общение. Сверстницы. Телевизор в холле.
Мать стояла за дверью. Она не подслушивала — просто шла в комнату за очками. Но услышала. И остановилась. И простояла так минуту. Две. Три.
Потом повернулась. И тихо пошла в свою комнату.
Утром она сказала Валентине:
— Отвези меня в район.
— Зачем?
— В интернат. Я сама решила.
Валентина опешила:
— Мам, ты чего? Мы ж ещё не решили…
— Я решила, — сказала мать спокойно. — Мне там будет хорошо. А вам — спокойно.
И столько было в её голосе достоинства — тихого, несгибаемого, — что Валентина замолчала.
Мать уехала в дом престарелых холодным ноябрьским утром.
Валентина везла её на старой «Ниве». Мать сидела на заднем сиденье, прижимая к груди маленький чемоданчик. В нём было всё, что она взяла с собой. Икона. Фотография отца. Ночная рубашка. Тапочки. Старый чайник — она любила пить чай из него, он пах домом.
Галина и Тамара не приехали попрощаться. Галина работала. Тамара была в городе.
У ворот интерната Валентина вышла. Помогла матери. Довела до крыльца. Передала медсестре. Та — молодая, полная, равнодушная — сказала:
— Вещи в палату. Бабушка, пойдёмте.
Мать обернулась к дочери. Посмотрела долгим взглядом. Потом сказала тихо:
— Ты не вини себя. Я сама. Я всё понимаю.
И пошла. Маленькая. Сухонькая. В тёмном платке и старом пальто. Не оглянулась.
Валентина стояла на крыльце. Потом села в машину. И вдруг — заплакала. Впервые за много лет. Заплакала от стыда. От вины. От бессилия. Оттого, что жизнь так устроена: ты растишь детей, ты кладёшь на них всю себя без остатка, а потом они становятся взрослыми, и ты становишься лишней. И никуда от этого не деться.
Первые две недели дочери не звонили.
Потом позвонила Галина. Спросила у медсестры, как мать. Та ответила: нормально. Не буянит. Не плачет. Молчит. Сидит у окна и смотрит на дорогу.
— Как на дорогу? — не поняла Галина. — Куда?
— А это вы у неё спросите.
Галина приехала через три дня. С тортом. С фруктами. С чувством вины, которое грызло внутри. Она вошла в палату — небольшую, на четверых. Мать сидела на кровати. Смотрела в окно.
— Мам!
Мать обернулась. Не сразу узнала. Потом — узнала. Улыбнулась.
— Галя. Приехала.
— Приехала, мам. Как ты тут?
— Хорошо.
— Правда хорошо?
— Правда.
Галина села рядом. Взяла мать за руку. Рука была сухая, тёплая, лёгкая — как птичка. И вдруг Галина заплакала.
— Мам… ты прости нас. Мы… мы не хотели, чтобы так. Мы просто…
— Не плачь, — сказала мать. — Я не в обиде. Я всё понимаю. У каждого своя жизнь.
— Но ты же наша мать! Мы должны…
— Никто никому ничего не должен, Галя. Вы меня вырастили? Нет. Я вас вырастила. Это мой долг был. А вы — свободные. Я не хочу быть обузой. И не буду.
Галина смотрела на неё и не узнавала. Откуда взялось это спокойствие? Это достоинство? Эта мудрость, которая не от книг — от прожитых лет?
— Мам, а ты скучаешь? По дому?
Мать помолчала. Потом сказала:
— Понимаешь, Галя… дом — это не стены. Дом — это когда ты нужна. Когда ты на своём месте. А когда ты лишняя — это уже не дом. Это так, помещение.
— Ты не лишняя! — воскликнула Галина.
— Уже лишняя, — спокойно сказала мать. — И это не страшно. Это жизнь. Так у всех. Вырастают дети — и родители уходят. Сперва из дома. Потом — совсем. Это правильно. Это течение реки. Нельзя плыть против.
Она погладила Галину по голове. Как в детстве. И Галина, сорокавосьмилетняя женщина, заплакала как девчонка.
Потом приехали Валентина и Тамара. В один день — так получилось, не сговариваясь. Стояли в коридоре, переминались. Медсестра сказала:
— Вы к Петровой? Она в холле. С внуками.
— С какими внуками?
— А со всеми. Она тут у нас главная бабушка. Возле неё все дети крутятся. Она им сказки рассказывает.
Дочери переглянулись. Прошли в холл. И увидели мать.
Она сидела в кресле. Вокруг неё на полу сидели дети — человек пять, от пяти до двенадцати лет. Кто-то из персонала привозил своих, кто-то из посетителей. Мать рассказывала им что-то — тихо, спокойно. Дети слушали, открыв рты.
— …а лиса ему говорит: «Колобок-колобок, я тебя съем». А он отвечает…
Она подняла глаза. Увидела дочерей. Не остановилась. Доведя сказку до конца, улыбнулась детям:
— Всё. Завтра ещё расскажу. Бегите.
Дети нехотя разошлись. Мать посмотрела на дочерей.
— Приехали.
— Приехали, мам, — сказала Валентина. — Как ты?
— Хорошо.
Тамара не выдержала первой. Обняла мать. Уткнулась в плечо.
— Мамочка… прости нас…
— Тамара, встань, — строго сказала мать. — Что за сырость. Взрослая женщина.
Но глаза у неё самой были мокрые.
Они сидели в холле и говорили. Вернее, говорили в основном дочери. Мать больше слушала. Они рассказывали — о своих делах, о детях, о мужьях, о работе. Как будто спешили втиснуть в полчаса всю ту жизнь, которую не замечали годами.
Потом мать сказала:
— Вы не думайте. Мне тут хорошо. У меня тут подруги. Я тут нужна. Детей нянчу. Сказки рассказываю. Я при деле.
— Мам, — сказала Валентина, — хочешь, обратно? К нам? Мы по-другому теперь будем. Мы поняли.
Мать покачала головой.
— Нет, дочка. Уже поезд ушёл. Вы себе свою жизнь стройте. А я себе — свою. Здесь мой дом теперь. Не обижайтесь.
И они не обижались. Они поняли.
Вечером дочери уехали. А мать осталась.
Она сидела в холле и смотрела в окно. За окном был сад. Голый. Ноябрьский. Снег ещё не выпал, только подмерзала земля. На ветке сидел снегирь — красногрудый, толстый. Мать смотрела на него и думала.
Она думала о том, что жизнь — странная штука. Ты боишься одного, а страшное приходит совсем с другой стороны. Ты думаешь, что одиночество — это когда никого нет. А на самом деле одиночество — это когда ты никому не нужна. Даже если вокруг люди. Даже если родные дети.
И ещё она думала о том, что дом престарелых — это не позор. Позор — это когда тебя делят как вещь. А когда ты сама принимаешь решение — это достоинство.
Она приняла своё решение. И ни о чём не жалела.
Снегирь вспорхнул и улетел. Мать проводила его взглядом. Потом встала. Поправила платок. И пошла в палату.
Завтра она обещала рассказать детям новую сказку.
