Пиджак висел на спинке стула уже третью неделю. Тёмно-синий, с едва заметной полоской. Костя надевал его на юбилей Палычу, своему начальнику, а потом повесил и забыл. Я тоже забыла. Вспомнила только потому, что собирала пакет для химчистки.
Я вывернула левый карман. Фантик от «Коровки». В правом нащупала бумагу, сложенную вчетверо. Плотную, не из блокнота. Развернула прямо у шкафа, даже свет не включила, потому что из коридора хватало.
Расписка. Рукописная. Синей ручкой, крупным почерком Кости.
«Я, Ларионов Константин Павлович, получил от Дёминой Светланы Аркадьевны денежные средства в размере 900 000 (девятьсот тысяч) рублей. Обязуюсь вернуть до 15 марта 2025 года».
Дата: двенадцатое ноября 2024-го.
Подпись.
Я перечитала. Потом ещё раз. Буквы плыли, и я подумала, что это из-за темноты. Включила верхний свет. Буквы не поплыли. Они просто не складывались в то, что я могла понять.
Девятьсот тысяч. У какой-то Дёминой Светланы Аркадьевны.
Я стояла босиком на холодном полу и держала эту бумажку двумя руками, будто она могла вырваться и улететь.
Меня зовут Нина. Мне сорок четыре. Замужем за Костей двадцать один год. Сын Лёша, восемнадцать, на первом курсе в Питере. Живём в Воронеже, трёхкомнатная квартира, ипотеку закрыли пять лет назад. Костя работает замначальника в логистической компании, я бухгалтер в поликлинике. Жизнь не сказочная, но нормальная. Мне так казалось.
Светлану Аркадьевну я не знала. Фамилия Дёмина ни о чём не говорила. Я пыталась вспомнить. Может, среди знакомых? Может, на работе у Кости? Ничего.
Первая мысль, конечно. Женщина. Деньги. Что ещё можно подумать?
Вторая мысль была глупее: может, это для работы? Может, какой-то рабочий момент?
Девятьсот тысяч рублей. Рабочий момент.
Я засунула расписку обратно в карман. Потом вытащила. Потом снова засунула. Руки тряслись, и я злилась на себя за это. Злиться на руки удобнее, чем на мужа, потому что мужу нужно потом что-то сказать, а рукам ничего говорить не надо.
Костя спал в спальне. Храпел через раз, как всегда после пива. В тот вечер он выпил две банки, посмотрел хоккей и лёг в половине одиннадцатого. А я собирала вещи для химчистки.
Утром он завтракал как обычно. Два бутерброда с маслом и колбасой, чай с сахаром. Ложка стучала о край кружки.
Я сидела напротив и смотрела на его руки. Вот этими руками он писал расписку. Вот этой правой рукой выводил «обязуюсь вернуть». Рука намазывала масло на хлеб, и мне хотелось спросить прямо сейчас. Я не спросила.
— Ты пиджак в химчистку отдашь? Синий.
— Какой?
— Парадный. Который на юбилей надевал.
— А, этот. Да, можно.
Он откусил бутерброд. Не вздрогнул, не запнулся. Даже не посмотрел в мою сторону. Или он забыл про расписку, или ему всё равно, что я могу её найти.
Не знаю, какой вариант хуже.
Когда он уехал на работу, я достала расписку, сфотографировала, положила обратно. Потом пиджак повесила в шкаф. Химчистка подождёт.
Весь день на работе я сидела перед монитором и вместо цифр видела одну сумму. Девятьсот тысяч. У нас на совместном счёте было что-то около четырёхсот, я проверила через приложение ещё в маршрутке. На карте у меня оставалось тридцать семь тысяч, зарплата через неделю. Куда Костя дел девятьсот тысяч, откуда взял, если не со счёта, я не понимала.
Коллега Людмила заглянула через перегородку.
— Нин, ты чего бледная такая?
— Давление, наверное.
— Таблетку дать?
— Не, спасибо. Пройдёт.
Не прошло. Я открыла поиск в телефоне и набрала «Дёмина Светлана Аркадьевна Воронеж». Выпало несколько ссылок. Одна вела на страницу нотариальной конторы. Нотариус Дёмина С.А. Нет, не то. Не стала бы нотариус давать деньги в долг через рукописную расписку. Или стала бы? Я не знала.
Вторая ссылка вела в никуда. Третья показала профиль в «Одноклассниках». Женщина лет пятидесяти, короткая стрижка, фотография с кошкой. Город Воронеж. Закрытый профиль.
Я долго смотрела на эту фотографию. Обычное лицо. Немолодая. С кошкой. Ничего такого. Но кошка меня почему-то разозлила. Кошка была рыжая, толстая, довольная, и женщина тоже улыбалась, и весь мир вокруг них выглядел нормальным, а у меня внутри гудело так, что хотелось встать и выйти из кабинета на улицу, и стоять там, пока не отпустит.
Я закрыла телефон. Потом открыла снова. Потом положила его экраном вниз на стол и до обеда больше не трогала.
Вранье. Трогала. Три раза. Каждый раз открывала ту же фотографию и пыталась понять, есть ли между ней и моим мужем что-то, кроме денег.
Вечером я решила поговорить. Нет, вру. Я собиралась поговорить, но пока варила макароны, решила сначала проверить ещё кое-что.
У Кости есть рабочий рюкзак, серый, потрёпанный. Он носит его каждый день, а вечером бросает в прихожей. Я дождалась, пока он ушёл в ванную, и открыла боковой карман.
Визитка. «Дёмина С.А., займы, консультации». Телефон. Адрес: какой-то офис на Кольцовской.
Не нотариус. Не подруга. Не любовница с кошкой из «Одноклассников». Микрозаймы. Или частное кредитование. Или что-то вроде.
У меня в голове всё перестроилось так быстро, что стало мутно. Минуту назад я думала про измену. Теперь думала про долг. Девятьсот тысяч. Под какой процент? С какими условиями? С какой неустойкой?
Макароны убежали. Вода залила конфорку, зашипела. Я выключила газ и стояла с визиткой в руке, пока Костя не вышел из ванной.
— Макароны готовы?
Я засунула визитку в карман халата.
— Сейчас.
Ночью я лежала и считала. Не овец. Деньги.
Если Костя взял девятьсот тысяч у частника, процент может быть любым. Пять в месяц. Десять. Я видела истории в интернете. Люди берут у таких контор, а потом не могут выбраться годами. Квартиру теряют. Всё теряют.
Но зачем? У нас не было крупных трат. Машину не меняли. Ремонт не делали. Лёшке на учёбу отложили отдельно, с этих денег Костя не трогал, я проверила. Квартиру не покупали.
Куда девятьсот тысяч?
И ещё одно. Расписка была датирована ноябрём. Четыре месяца назад. Срок возврата, пятнадцатое марта, прошёл три недели назад. Костя молчал. Деньги, видимо, не вернул. Или вернул? Тогда почему расписка у него, а не у этой Дёминой?
Я запуталась. Встала, пошла на кухню, налила воды. Стакан был мокрый снаружи, вода стекала по пальцам. Я стояла у окна и смотрела на двор. Фонарь горел криво, один из трёх плафонов разбит, и тень от дерева лежала на асфальте так, будто кто-то нарисовал трещину.
Вернулась в кровать. Костя не шевельнулся.
На следующий день после работы я не поехала домой. Поехала на Кольцовскую.
Офис был на втором этаже, рядом с парикмахерской и магазином штор. Дверь металлическая, табличка самодельная, распечатанная на принтере. «Финансовые услуги. Дёмина С.А.» Ниже приписано от руки: «Звонить перед визитом».
Я не звонила. Толкнула дверь. Открыто.
Комната маленькая. Стол, два стула, принтер на тумбочке, календарь на стене с котятами. За столом сидела женщина. Та самая, с фотографии, только без кошки и без улыбки. Очки в тонкой оправе, блузка бежевая, на столе чашка с остывшим чаем.
— Здравствуйте. Вы записаны?
— Нет. Я жена Ларионова.
Она сняла очки. Протёрла. Надела обратно. Это заняло секунд десять, но мне показалось, что гораздо дольше.
— Присаживайтесь.
Я села. Стул скрипнул.
— Я нашла расписку. В кармане пиджака.
Она кивнула. Не удивилась. Не напряглась. Как будто жёны с расписками приходили к ней каждый четверг.
— Константин Павлович брал у меня девятьсот тысяч в ноябре. Срок возврата истёк. Вернул пока двести.
— Двести тысяч.
— Да. В январе.
— А остальные?
— Остальные нет.
Я проглотила что-то. Воздух, наверное.
— Под какой процент?
Она выдвинула ящик стола. Достала папку, прозрачный файлик. Внутри копия расписки и ещё один лист, напечатанный.
— Три процента в месяц. Набежало порядочно. Я ему звонила в марте, он сказал, что решает вопрос. В апреле перестал брать трубку.
Три процента в месяц. Я прикинула в голове. Двадцать семь тысяч в месяц только процентов. С ноября. Пять месяцев. Сто тридцать пять тысяч процентов, плюс основной долг семьсот. Получалось больше восьмисот тысяч.
У меня вспотели ладони. Я вытерла их о колени.
— Зачем он брал?
Светлана Аркадьевна посмотрела на меня поверх очков.
— Этого я не знаю. Я не спрашиваю, на что берут. Это не мой вопрос.
На стене тикали часы. Дешёвые, с круглым белым циферблатом. Секундная стрелка дёргалась, будто заедала.
— Он говорил, что жена знает?
— Нет. Но я и не спрашивала.
— А если не вернёт?
Она вздохнула. Не театрально, просто устало.
— Тогда суд. У меня расписка, свидетель подписи, перевод через банк. Всё чисто. Но мне бы не хотелось.
Мне бы тоже не хотелось. Я представила суд. Повестку. Лёшку, который узнаёт. Соседей. Людмилу с её таблетками от давления.
— Я могу попросить время?
— Сколько?
— Неделю.
Она подумала.
— Две. Больше не дам. У меня тоже свои обязательства.
Я встала. Стул снова скрипнул. Мне хотелось спросить что-то ещё, но я не знала что. Или знала, но боялась.
— Спасибо.
Она не ответила. Просто сняла очки и снова начала их протирать.
До дома я шла пешком, хотя можно было сесть на автобус. Мне нужен был воздух. Вернее, мне нужно было время, а воздух шёл в комплекте.
Девятьсот тысяч. Нет, уже больше восьмисот с учётом выплаченных двухсот. Плюс проценты. Куда?
Я перебирала варианты. Игровые автоматы? Костя не играл. По крайней мере, я не замечала. Ставки? Он иногда ставил на футбол по мелочи, рублей пятьсот. Я сама видела приложение на его телефоне. Но пятьсот рублей и девятьсот тысяч это разные вселенные.
Другая женщина? Опять эта мысль. Квартира для кого-то. Подарок. Помощь.
Или кто-то из его родни. Мать? Нет, свекровь жила в Борисоглебске, получала пенсию, на здоровье не жаловалась. Брат Женя? Он в Москве, работает прорабом, вроде нормально зарабатывает.
Я дошла до подъезда и остановилась. На лавочке сидела соседка, баба Зоя, с пакетом семечек. Она кивнула мне. Я кивнула ей. Вошла в подъезд. Лампочка на первом этаже мигала, как и месяц назад. Никто не менял.
Костя пришёл в семь. Сел ужинать. Я положила ему тарелку. Села напротив.
— Кость.
Он поднял голову.
— Кто такая Дёмина Светлана Аркадьевна?
Ложка замерла. Не упала, не звякнула. Просто замерла на полпути.
— Откуда ты…
— Из кармана. Пиджак. Парадный.
Он опустил ложку в тарелку. Медленно, аккуратно, будто это была самая важная операция в его жизни. Потом откинулся на спинку стула и посмотрел не на меня, а на холодильник. На холодильнике магнитом из Анапы был прижат список покупок недельной давности.
— Я могу объяснить.
— Объясни.
Он молчал. Я ждала. За стеной у соседей работал телевизор, кто-то смеялся, похоже на Петросяна. Костя потёр переносицу.
— Жене нужны были деньги. Срочно.
— Какому Жене?
— Брату. Евгению.
— На что?
— Он влез в историю. В Москве.
Он замолчал опять. Я не подталкивала. Ждала.
— Он там бизнес открывал. Какой-то мелкий. Запчасти, что ли. Взял кредит. Не потянул. А кредит не в банке, а у людей. Ты понимаешь, каких людей.
Я понимала. Или думала, что понимала.
— Ему пригрозили. Он позвонил мне ночью, в ноябре, ты спала. Плакал. Говорил, что если не отдаст через неделю, ему ноги переломают. Может, врал. Может, нет. Я не мог проверить.
— И ты взял у Дёминой.
— Да.
— Девятьсот тысяч.
— Да.
— Под три процента в месяц.
— Она единственная, кто дал без залога. Только под расписку.
— А почему не сказал мне?
Вот тут он посмотрел на меня. И в его глазах было не чувство вины. Не страх. Что-то другое. Усталость, может быть. Стыд, который уже перегорел.
— Потому что ты бы не дала.
Это прозвучало тихо. Он не обвинял. Просто констатировал.
— Конечно, не дала бы. Это безумие.
— Я знаю.
— Знаешь. И всё равно взял.
— Он мой брат, Нина.
Я встала из-за стола. Тарелку свою не тронула, его тоже осталась почти полной. Вышла на балкон. Было холодно, я стояла в домашней футболке и чувствовала, как ветер забирается под ткань. Внизу гудела дорога. Кто-то парковался, неуклюже, задевая бордюр.
Костя вышел за мной через минуту.
— Нин.
— Подожди. Я думаю.
— Ладно.
Он стоял рядом и молчал. Я думала. Не по порядку, не линейно, а как бывает, когда много всего сразу. Сначала про Лёшку, что он там, в Питере, ест на стипендию и подработку, а тут отец влез в чужой долг. Потом про свекровь, знает ли она. Потом про Женю, которого я видела в последний раз на Новый год, и он казался нормальным. Смеялся. Шутил. Подарил Лёшке наушники.
— Женя вернул тебе деньги?
— Частично. Двести. Я их Дёминой отнёс.
— А остальные?
— Говорит, через два месяца.
— Говорит.
— Да.
Это — да было таким плоским, что я всё поняла.
Неделю я жила с этим знанием, как с камнем в ботинке. Вроде ходишь, но каждый шаг напоминает.
Я полезла в наши финансы. Основательно, как бухгалтер, а не как жена. Достала все выписки, вбила в таблицу.
В октябре со счёта Кости ушло триста тысяч. Я помнила, он тогда сказал, что переводил на депозит. Я не проверила. Потому что за двадцать лет привыкла не проверять. Он работал, приносил деньги, не пил, не гулял, чего проверять?
В ноябре ещё сто пятьдесят. Непонятно куда. В декабре я сама снимала пятьдесят на подарки и не заметила, что баланс тоньше, чем должен быть. Потому что предновогодние траты, кто их считает.
Итого из наших денег ушло четыреста пятьдесят. Плюс у Дёминой взял девятьсот. Получалось, Жене уехал миллион триста пятьдесят тысяч.
Миллион триста пятьдесят.
Я закрыла ноутбук. Открыла. Пересчитала. Та же цифра.
Мне стало жарко, хотя в комнате было прохладно. Я открыла окно, и мартовский ветер влетел с такой силой, что сдул салфетку со стола. Она упала на пол. Я не стала поднимать.
Звонить Жене я не хотела. Но надо было.
Набрала его номер в обеденный перерыв, сидя на лестнице у запасного выхода поликлиники. Тут курили терапевты, но в обед никого не было.
Женя ответил не сразу. На четвёртом гудке.
— О, Нина. Привет. Как дела?
— Нормально. Жень, я знаю про деньги.
Пауза. Долгая. Я слышала, как где-то у него на фоне гудела машина.
— Костя рассказал?
— Я нашла расписку.
— А. Понятно.
Он не стал врать. И не стал оправдываться. Это было неожиданно.
— Нин, я верну. Правда. Мне тут проект один подвернулся, заказ большой, через полтора месяца деньги будут. Я Косте уже говорил.
— Ты ему в ноябре тоже что-то говорил.
— Тогда было другое. Сейчас контракт есть, я могу скинуть…
— Не надо мне скидывать контракт, Жень. Мне нужны деньги. Семьсот тысяч плюс проценты Дёминой. И четыреста пятьдесят, которые Костя со счёта снял.
Он замолчал. Я слушала его дыхание и гудение машины.
— Нина, у меня столько нет.
— Я знаю, что нет. Но они нужны. Дёмина ждёт две недели. А я не собираюсь идти в суд из-за того, что ты открыл бизнес по запчастям.
— Это были не запчасти.
— Мне всё равно, что это было.
Он помолчал.
— Я постараюсь.
— Не постарайся, Жень. Сделай.
Я повесила трубку. Руки не тряслись. Странно. Наверное, когда злость пересиливает страх, руки становятся спокойными.
Вечером я сказала Косте, что звонила Жене. Он побледнел.
— Зачем?
— Затем, что это наши деньги. Общие. И я имею право знать, куда они ушли.
— Я бы сам разобрался.
— Как? Как ты разбирался последние пять месяцев? Прятал расписку в пиджаке и надеялся, что рассосётся?
Он сел на табуретку. Не на стул, на табуретку у плиты. Колени почти упёрлись в дверцу духовки.
— Я не прятал. Я забыл. Честно.
— Костя, ты забыл расписку на девятьсот тысяч.
— Да. Забыл.
Это звучало абсурдно. Но я ему почему-то верила. Потому что Костя не из тех, кто прячет. Он из тех, кто не думает о последствиях. Другое. Хуже ли, лучше ли, не знаю.
— Я составила таблицу. Со счёта ушло четыреста пятьдесят наших. Плюс Дёминой должны восемьсот с лишним с процентами. Итого больше миллиона двухсот.
Костя смотрел на свои руки. Ладони лежали на коленях, пальцы чуть согнуты. Я заметила, что у него ноготь на большом пальце обломан. Раньше не замечала.
— Мне нужно, чтобы ты сел и позвонил Жене. Вместе со мной. И чтобы вы оба назвали мне конкретные суммы и конкретные даты.
— Нин…
— Конкретные. Не — постараюсь. Не — через месяц-другой. Числа.
Он поднял голову.
— Хорошо.
Это — хорошо было тяжёлым. Он произнёс его так, будто поднял мешок с цементом.
Мы позвонили Жене в ту же ночь. Я включила громкую связь. Сидели на кухне, чай стыл в чашках.
Женя говорил сбивчиво. Контракт, да, есть. Аванс через три недели. Двести. Потом ещё двести через месяц. Остальное, ну, он продаёт что-то, какие-то инструменты, погрузчик, я не очень поняла.
— Жень, мне нужна конкретика. Сколько ты можешь дать до первого мая?
— Двести пятьдесят. Максимум триста.
— А до июля?
— Ещё столько же. Может, четыреста.
— Это семьсот. А нужно больше миллиона.
Тишина.
Костя сидел рядом и не вмешивался. Я повернулась к нему.
— Ты мне обещал конкретику.
— Я могу продать машину.
Я не сразу поняла. Наша машина. «Шкода», десятого года, пробег двести тысяч. Стоит, может, тысяч четыреста. Может, триста пятьдесят, если честно.
— Не пори чушь.
— Почему?
— Потому что на ней я Лёшку в школу возила десять лет. Потому что это семейная машина. Потому что ты взял чужие деньги, а расплачиваться будем общим имуществом?
— А как тогда?
Я не ответила. Потому что — как я пока не знала.
Из телефона Женя кашлянул.
— Ребят, я тут ещё.
— Мы знаем, Жень. Думай. У тебя три недели до первого транша. Двести пятьдесят. Не двести, не — постараюсь. Двести пятьдесят. Ты записал?
— Записал.
— На мою карту. Не Косте. Мне.
Ещё одна пауза.
— Ладно.
Мы повесили трубку. Костя допил свой остывший чай одним глотком. Я свой даже не пригубила.
Следующие дни были странными. Мы с Костей разговаривали, ужинали, смотрели вечером что-то по телевизору. Внешне ничего не изменилось. Но между нами лежала эта цифра, как третий человек за столом. Невидимый, молчаливый, от которого пахло бумагой и чужим чаем.
Я позвонила Дёминой.
— Частями можно. Но проценты тикают. Вы это понимаете?
— Понимаю.
— Первый взнос когда?
— Через три недели. Двести пятьдесят.
— Хорошо. Я подожду.
Она сказала — подожду так спокойно, что мне захотелось спросить, сколько таких, как мы, у неё в очереди. Не спросила.
Повесила трубку и пошла готовить ужин. На плите стояла кастрюля с утренним супом. Я зачем-то открыла крышку, посмотрела на суп, закрыла. Суп был нормальный. Жизнь нет.
Через десять дней позвонил Лёшка. Просто так, рассказать, как сдал зачёт по матанализу. Я слушала его голос и улыбалась, а внутри всё сжималось от мысли, что он ничего не знает. Что его отец влез в долг ради дяди Жени, а его мать теперь торгуется с женщиной из офиса на Кольцовской.
— Мам, а вы на майские приедете?
— Посмотрим, Лёш.
— Ну мам, давайте. Тут красиво будет, разводные мосты и всё такое.
— Я постараюсь.
Опять это слово. «Постараюсь». Я его теперь ненавидела.
Женя перевёл двести тысяч. Не двести пятьдесят. Двести. Через пять дней после обещанного срока.
Я написала ему: «Где пятьдесят?»
Он ответил голосовым. Длинным, сбивчивым. Что заказчик задержал часть оплаты, что через неделю будет, что он понимает.
Я не стала слушать до конца. Перевела двести Дёминой. Написала ей: «Остальное через месяц».
Она ответила смайликом. Одним. Не улыбающимся. Каким-то нейтральным, с поднятым пальцем. Я долго смотрела на этот смайлик и думала, что вот так выглядит денежная дистанция между людьми. Палец вверх.
Вечером я сидела с калькулятором. Долг Дёминой с учётом двух выплат оставался около пятисот тысяч с процентами. Наши снятые со счёта четыреста пятьдесят Женя не упоминал вообще. Когда я написала ему об этом, он прочитал и не ответил. Через два часа написал: «Нин, давай по порядку. Сначала Дёмину закроем».
По порядку. Я закрыла телефон и убрала его в ящик кухонного стола. Тот ящик, где лежат батарейки, старые ручки и гарантийный талон на блендер, который мы потеряли три года назад.
Однажды вечером, в конце апреля, Костя пришёл с работы и сел за кухонный стол. Не переодевшись. Не сняв ботинки. Просто сел.
— Нин, я хочу кое-что сказать.
Я вытирала раковину. Остановилась.
— Мне подняли зарплату. Не сильно. На двенадцать тысяч. Палыч подписал.
Двенадцать тысяч. Я мысленно прибавила их к нашему бюджету. Это не решало ничего. Но Костя смотрел на меня так, будто принёс домой золотой слиток.
— И я хочу отдавать их все на долг. Каждый месяц. Целиком.
Я положила тряпку.
— Двенадцать тысяч в месяц при долге в пятьсот?
— Я знаю. Но это хоть что-то.
Он не был героем. Не совершал подвига. Просто стоял перед последствиями своего решения и не убегал. Впервые за эти месяцы.
Я кивнула.
— Хорошо. Двенадцать так двенадцать.
Он выдохнул. Тихо, через нос. Потом наклонился и развязал ботинки. Один шнурок запутался, он дёргал его, чертыхался, и я стояла и смотрела на это и думала: вот он, мой муж, двадцать один год. Дурак, который взял миллион триста тысяч для брата и не сказал мне ни слова. И который теперь считает подвигом двенадцать тысяч прибавки.
Мне хотелось и заплакать, и засмеяться.
Не сделала ни того, ни другого. Включила чайник.
В мае я продала кольцо. Не обручальное, другое. Золотое, с гранатом, от бабушки. Я носила его на правой руке пятнадцать лет. Оценщик в ломбарде повертел его, взвесил, назвал сумму. Девятнадцать тысяч.
Девятнадцать. За бабушкино кольцо.
Я забрала деньги и вышла. На улице сунула купюры в карман куртки и постояла у витрины цветочного магазина. Там стояли пионы, бледно-розовые. Бабушка любила пионы. Выращивала на даче, которой давно нет.
Не стала покупать. Пошла на остановку.
Июнь. Женя перевёл ещё триста. Уже на мою карту, как я просила. Я тут же отправила Дёминой. Позвонила ей. Она проверила, подтвердила.
— Осталось сколько?
Она пошуршала бумагами. Я слышала, как она листала что-то. Или перекладывала. Потом калькулятор пикнул.
— С процентами на сегодня, двести восемнадцать тысяч.
— Двести восемнадцать.
— Да. Но если до конца июля закроете, я округлю вниз до двухсот.
Округлю вниз. Как будто мы торговались на рынке. Я поблагодарила и повесила трубку.
Двести тысяч. Двенадцать от Костиной прибавки. Девятнадцать от кольца. С моей зарплаты я могла отложить тысяч двадцать, если не покупать ничего лишнего. Лёшке на карту в этом месяце отправила меньше обычного. Он не спросил почему. Может, не заметил. Может, постеснялся.
Я посчитала. К концу июля набиралось сто девяносто, если Женя больше ничего не пришлёт. Не хватало десяти тысяч.
Десять тысяч. Смешная сумма на фоне миллиона. Но у меня их не было.
В июле свекровь позвонила. Не Косте, мне. Это было необычно. Она обычно звонила сыну, а мне передавала через него.
— Ниночка, здравствуй. Я знаю про Женю.
Я чуть не выронила телефон. Стояла в коридоре, в одном тапке, второй где-то потеряла.
— Откуда?
— Женька сам рассказал. Позвонил вчера, пьяный, рыдал. Я из него вытрясла.
Пауза. Я слышала, как свекровь дышит. Тяжело, будто поднималась по лестнице, хотя она сидела дома, я знала.
— Ниночка, я хочу помочь. У меня есть деньги. Не много. Пятьдесят тысяч. На похороны откладывала, ну знаешь. Но какие похороны, я ещё поживу.
У меня перехватило горло.
— Валентина Сергеевна, не надо.
— Надо. Это мои сыновья наделали. Оба. Один взял, другой дал. А ты расхлёбываешь.
— Мы сами справимся.
— Нина, не геройствуй. Я переведу. Номер карты скинь.
Я села на пол в коридоре, прямо на плитку. Холодную, гладкую. Прижала телефон к уху.
— Валентина Сергеевна…
— Скинь номер. И не спорь со старухой.
Она повесила трубку. Я сидела на полу и смотрела на стену. На стене висела рамка с фотографией, Лёшке там три года, он в панамке, смеётся. Костя держит его на руках. Женя стоит рядом, загорелый, в шортах.
Нормальная семья на нормальной фотографии.
Свекровь перевела пятьдесят две тысячи. Не пятьдесят. Пятьдесят две. Я не стала спрашивать, откуда лишние две. Может, набежали с чего-то. Может, она добавила из текущих.
Я собрала всё. Мои двадцать, Костины двенадцать, кольцо, свекровь, остатки с карты. Получилось двести четыре тысячи.
Перевела Дёминой двести. Позвонила.
— Получила?
— Секунду… Да. Вижу.
— Мы в расчёте?
Пауза. Стук клавиш.
— Да. Всё. Расписку оригинальную Константин Павлович может забрать. Я на Кольцовской до шести.
Я стояла у окна и смотрела на двор. Тот же фонарь, тот же разбитый плафон. Дерево зазеленело, тень стала гуще и мягче. Баба Зоя внизу кормила голубей.
— Спасибо.
— Вам спасибо. Хорошего дня.
Она повесила трубку. Я ещё минуту держала телефон у уха. Потом положила на подоконник.
Четыре тысячи осталось на карте. До зарплаты девять дней.
Костя забрал расписку в тот же вечер. Принёс домой, положил на стол.
— Порвать?
— Нет. Убери в папку. Пусть лежит.
Он не спросил зачем. Убрал.
Мы сели ужинать. Картошка с котлетами. Обычный ужин. Он ел молча, я молча. Потом он вымыл свою тарелку. Раньше не мыл.
Я заметила и ничего не сказала.
А потом было лето. Жаркое, пыльное, воронежское. Я ездила на работу, Костя ездил на работу. Лёшка приехал на каникулы, привёз грязный рюкзак и кроссовки, у которых отклеилась подошва.
— Мам, у меня стипендию подняли.
— На сколько?
— На тысячу восемьсот.
Тысяча восемьсот. Он сказал это гордо, как Костя про свои двенадцать. Я улыбнулась.
Женя позвонил в августе. Трезвый, спокойный.
— Нин, я хочу вернуть вам то, что со счёта. Четыреста пятьдесят.
— Когда?
— К октябрю. Двумя частями.
— Жень.
— Да?
— Если не вернёшь, я больше не буду звонить. Я просто подам заявление. У меня есть выписки.
Он промолчал.
— Я верну, Нин.
Посмотрим.
В сентябре я купила себе кольцо. Не золотое. Серебряное, тонкое, без камня. В переходе у рынка, за восемьсот рублей. Продавщица, девчонка лет двадцати, завернула его в мятую салфетку.
Я надела его дома, перед зеркалом. На тот же палец, где было бабушкино.
Не то. Совсем не то. Лёгкое, тонкое, чужое.
Но оно было моё. Купленное на мои деньги. Не подаренное, не доставшееся, не выторгованное. Просто моё.
Я посмотрела на руку. Потом открыла шкаф, достала синий пиджак. Проверила карманы. Пусто. Только фантик от «Коровки», который я так и не выбросила с первого раза.
Выбросила.
Поставила чайник. На этот раз не забыла налить воду.
