Ирина пришла раньше на пятнадцать минут и сразу пожалела. В маленьком кафе у окна было тесно, как в прихожей перед чужим праздником. За соседним столиком мама в бежевом плаще делила с девочкой чизкейк, девочка скребла ложкой по тарелке и смеялась слишком громко, не замечая никого вокруг.
У витрины бариста в который раз объяснял, что медовик закончился, можно взять наполеон. Из кофемашины шипел пар. Ирина поправила кольцо на пальце и тут же убрала руку под стол.
Платье она выбрала специально без лишней нарядности, темно-синее, с мягким поясом. Не офис, но и не свидание. Волосы собрала, губы подкрасила спокойно, не ярко. Все утро уговаривала себя не накручивать. Ну мать. Ну первое знакомство. Ну взрослые люди. Посидят, поговорят, разойдутся. Она не девочка, чтобы бояться будущей свекрови.
Но слова Максима, сказанные накануне, все равно крутились в голове.
– Мамка у меня прямолинейная. Ты только не принимай сразу в штыки.
Они тогда стояли у него на кухне, он открывал банку с оливками, а она резала помидоры для салата.
– Прямолинейная или невоспитанная? – спросила Ирина.
Он усмехнулся, подошел, обнял сзади.
– Ир, ну зачем ты заранее. Она нормальная. Просто у нее язык вперед головы.
– А у тебя?
– А я между вами буду переводчиком.
Тогда ей это даже показалось милым. Сейчас, сидя у окна, она думала, что взрослому мужчине странно заранее назначать себя переводчиком между матерью и женщиной, которой он сделал предложение.
***
Телефон мигнул. Матвей прислал фотографию рюкзака, из которого торчала физкультура, и подписал: бабушка опять сунула мне яблоко. Ирина усмехнулась, ответила: ешь яблоко и не бурчи, и убрала телефон. Сын сегодня был у ее мамы. Утром он спросил, затягивая шнурки:
– Ты сегодня с мамой Максима знакомишься?
– Да.
– Тогда не улыбайся слишком много сразу.
– Это еще почему?
– Потому что когда ты слишком вежливая, все думают, что на тебя можно сесть.
Она тогда только рукой махнула:
– Иди уже, философ.
Но сейчас, сидя в кафе, вспомнила это слово в слово.
***
Дверь распахнулась так, что звякнул колокольчик. Сначала вошел Максим, высокий, в светлом пальто, с чересчур бодрым лицом, которое у него появлялось, когда он нервничал и делал вид, что все под контролем. За ним вошла его мать. Не торопясь, с той аккуратной собранностью, которая у некоторых женщин не выглядит спокойствием, а выглядит предупреждением. Бежевое короткое пальто, темная юбка, сумка в сгибе локтя.
– Вот и мы, сказал Максим слишком весело. — Ира, привет.
Он быстро поцеловал ее в щеку, почти не глядя, тут же засуетился со стульями, зачем-то переставил меню, подвинул салфетницу, хотя она никому не мешала. Лариса Павловна села и посмотрела на Ирину так, как смотрят не на будущую родственницу, а на вещь, которую сын купил без совета.
– Здравствуйте, Ирина. Наконец познакомились.
– Здравствуйте.
Лариса Павловна улыбнулась. Вежливо, без тепла. Сначала посмотрела на кольцо, потом на руки Ирины, потом на лицо, на волосы, на платье. Ирина знала такой взгляд по работе. Так некоторые пациентки смотрели на новых администраторов, заранее решая, кто перед ними.
Подошла официантка. Молоденькая, с красными ушами после улицы, с косой и бейджиком Ася.
– Вам как обычно? – спросила она у Максима.
– Мне американо. Маме капучино.
– Ир? – повернулся он.
Ирина вдруг заметила, что Лариса Павловна уже ждет ее заказ, и вместо любимого латте сказала:
– Тоже американо. И сырники, если есть.
– Сырники есть. Медовика нет, – предупредила Ася.
– Это трагедия дня, – сказал Максим и сам усмехнулся.
Никто не поддержал. Ася ушла, и на секунду повисло то неловкое молчание, когда разговор еще можно повернуть в обычную сторону. Лариса Павловна положила ладони на стол, аккуратные, с короткими ногтями, и сказала:
– Ну что сказать. Для моего Максима ты, конечно, старовата.
Шипение кофемашины стало слишком громким. Девочка за соседним столом стукнула ложкой по тарелке. Ирина не сразу поверила своим ушам и повернула голову к Ларисе Павловне. Она посмотрела на Максима.
Вот сейчас, подумала она. Сейчас.
Максим поморщился и сказал почти жалобно:
– Мам, ну не начинай!
И этим испортил все.
Его лицо было ни разу не удивленное, не злое, а усталое, знакомое, будто мать опять завела старую песню, а ему теперь ее терпеть и дальше пить свой кофе. Будто это давно отработанный семейный порядок, в котором мама говорит лишнее, а остальные делают вид, что это ее характер.
Лариса Павловна пожала плечами.
– А что я такого сказала? Я разве соврала? Женщина взрослая, должна нормально воспринимать простые вещи.
Ирина взяла ложку, хотя есть еще ничего не принесли. Просто чтобы руки были заняты.
– Простые вещи о чем? – спросила она.
– О жизни. О реальности. У вас с ним разница чувствуется, это же видно. Манера, взгляд, даже как сидишь. Но ты хорошо выглядишь, не подумай. Очень даже, если бы не знала возраст, может, и не дала бы столько лет.
– Мам, хватит, – сказал Максим.
Подошла Ася с подносом. Чашки звякнули о стол, на капучино дрогнула пена. Кажется, она слышала. Ирина сказала спасибо, Ася кивнула и ушла слишком быстро.
– Что значит хватит? – Я же не грублю, продолжала Лариса Павловна, размешивая пустой кофе. — Я говорю честно. У сына все только начинается. У тебя уже жизнь была, брак был, опыт был. Ребенок взрослый.
Слово взрослый прозвучало так нелепо, что Ирина даже моргнула. Матвею было десять. Он еще путал дни физкультуры и забывал пенал, но дело было не в слове. Просто ребенок прозвучало так, будто речь шла о чужом чемодане, который притащили без предупреждения.
Ирина аккуратно положила ложку на блюдце.
– Моему ребенку десять лет, – сказала она. — И он не мой недостаток.
Лариса Павловна подняла брови.
– Да кто говорит недостаток! Господи, какие вы сейчас все. Ничего уже нельзя сказать. Я о другом. У мужчины, когда он впервые женится, свои ожидания. Ему хочется своего дома, своих детей, чтобы все с начала, а не сразу в готовое.
Максим наконец поднял глаза.
– Мам, ну правда, зачем ты так?
Опять это зачем. Не замолчи, не смей, не говори так. А зачем ты так, будто мать слегка переборщила с солью в супе.
Ирина смотрела на него и вдруг увидела сразу несколько вещей, которые раньше называла пустяками. Как Лариса Павловна звонила ему по вечерам и спрашивала, ел ли он. Как привозила банки с супом и ставила в холодильник, хотя он просил не приезжать без звонка. Как он каждый раз усмехался и говорил: это же мама. Тогда это казалось даже трогательным. Сейчас нет…
– Я переживаю за сына, – сказала Лариса Павловна. — И имею право.
– Переживать и оскорблять не одно и то же, – ответила Ирина.
– Да кто тебя оскорбляет! Ты сама накручиваешь. Я, наоборот, пытаюсь понять. Ему еще семью строить, детей, а тут уже готовый багаж.
За соседним столом девочка перестала смеяться. Ее мать уткнулась в телефон так старательно, что стало ясно: слышит все. У витрины Ася протирала стаканы, хотя они и без того блестели.
Ирина подняла глаза.
– Если вы еще раз скажете про моего ребенка так, будто это какой-то минус, меня в вашей семье просто не будет. И разговора этого тоже не будет!
Голос у нее был не громкий, и от этого слова легли на стол тяжелее.
Лариса Павловна откинулась на спинку стула.
– Вот как. Значит, характер. А ты говорил, спокойная.
– А вы чего ждали? Что я улыбнусь? – спросила Ирина.
– Я ждала воспитанности. И понимания, что старшие иногда говорят вещи неприятные, но нужные.
– Нужные кому?
– Моему сыну.
Максим резко поставил чашку, кофе плеснул на блюдце.
– Мам, хватит. Не надо про ребенка!
Ирина почти физически почувствовала, как внутри у нее не вскипело, а наоборот, отошло назад и остыло. Вот теперь он заговорил жестче. На третьей фразе, после слова багаж.
Она повернулась к нему.
– Нет, Максим. Не хватит. Ты должен был это сказать на первой фразе, а не на третьей.
Он побледнел.
– Ир, подожди. Ты тоже сейчас…
– Что я сейчас?
– Ты рубишь с плеча. Мама не то имела в виду.
Лариса Павловна тут же подхватила:
– Конечно не то. Я вообще поражаюсь, как вы выворачиваете. Я, между прочим, о будущем думаю. Ты, Ирина, взрослая женщина, должна понимать. Мужчине нужен простор, а не сразу чужой ребенок, чужие правила, чужой уклад.
– Чужой? – тихо переспросила Ирина.
– А как. У тебя все уже сложилось. Свои привычки, свой мальчик, своя мама, наверное, на подхвате. Ты придешь и начнешь диктовать. Это всегда так.
– Где это так? – спросила Ирина.
– В жизни. Я пожила побольше твоего, знаю.
Максим потер лицо ладонью.
– Мам, пожалуйста.
Но поздно было просить вежливость у человека, которому ее никогда не ставили условием.
***
Ирина отодвинула чашку. На блюдце остался коричневый круг. Руки у нее вдруг стали очень спокойными. Она даже салфетку расправила большим пальцем, хотя не собиралась.
– Давайте я тоже скажу прямо, раз у нас тут такая ясность, – сказала она. — Ваш сын сделал мне предложение неделю назад. Не вы. Он. Я не приходила к вам проситься. Не просила меня оценивать. И если вы думаете, что можно при людях говорить про мой возраст и про моего сына, а я должна из вежливости сидеть и кивать, то вы ошиблись.
Лариса Павловна усмехнулась.
– Да кто ж тебя просит кивать. Но и устраивать театр не надо!
– Театр здесь не я начала.
– Ира, – тихо сказал Максим.
Она перевела взгляд на него. Он сидел, прижав локти к себе, как будто хотел стать меньше. Ирина вдруг вспомнила, как месяц назад у нее дома прорвало кран на кухне. Максим приехал поздно вечером, купил шланг, полез под мойку, весь промок, выругался, но все сделал.
Потом ходил по кухне в мокрых носках, а Матвей сказал: наконец-то у нас появился мужчина. Тогда у Ирины защипало в глазах от нежности. Сейчас этот мужчина не мог сказать собственной матери простую вещь: не смей.
– Я согласилась выйти за тебя замуж не для того, чтобы ты сидел между мной и мамой и делал вид, что это шутки, – сказала она. — Если мы взрослые люди и строим семью, то без вот этого. А если для тебя это нормально, то у нас никакой семьи не будет.
За окном резко просигналила маршрутка. У кассы кто-то спросил про эклеры. Мир не остановился, и от этого становилось еще стыднее. Никакой красивой тишины.
Максим наклонился к Ирине через стол.
– Ир, ну не надо сразу так. Я разберусь. Слышишь? Я поговорю с мамой.
– Сейчас? – спросила она.
– Да.
– Ты уже сидишь здесь десять минут.
– Да потому что ты тоже завелась.
Он сказал это по привычке и сразу понял, что зря. Слово уже упало. Ирина кивнула, как кивают человеку, который наконец договорил что-то важное о себе.
Лариса Павловна воспользовалась паузой мгновенно.
– Вот. Я же говорила. Пока встречаются, все милые, а потом характер. Да еще с ребенком. Ты потом спасибо не скажешь!
Ирина встала, взяла сумку со спинки стула и поправила ремень на плече. Максим тоже дернулся, наполовину поднялся.
– Ира.
Она посмотрела на Ларису Павловну.
– Ваш сын взрослый мужчина. По паспорту точно. И предложение мне он сделал сам, а я не девочка, которую можно оценивать по сроку годности.
У Ларисы Павловны дернулся уголок рта.
– Как ты разговариваешь со старшими.
– Так, как со мной разговаривают!
Максим встал полностью.
– Ир, сядь, пожалуйста. Не уходи вот так.
Она повернулась к нему.
– И если ты маменькин сынок, который будет каждый раз начинать с мам, не начинай, то никакой свадьбы не будет.
Это слово он ненавидел. Один раз приятель так назвал его в шутку, когда мать звонила три раза подряд во время кино. Максим тогда засмеялся слишком громко и весь вечер потом ходил мрачный. Сейчас спорить было не с чем.
– Не говори так, – тихо сказал он.
– А как говорить?
– Не здесь.
– А где? Дома у тебя на кухне?
Кто-то кашлянул за спиной. Ася сделала шаг к ним, потом остановилась, прижимая к груди поднос. Ирине стало жарко от стыда, но сесть сейчас отступить было уже нельзя
– Извините, – пробормотал Максим в сторону официантки, сам не понимая кому.
– Да что извините, – фыркнула Лариса Павловна. — Сейчас все обидчивые стали. Одно слово не скажи.
Ирина уже не смотрела на нее.
– Я не убегаю, если тебе это важно, – сказала она Максиму. — Я пойду потому что сидеть здесь и делать вид, что ничего страшного, я не буду.
Она пошла к двери. Проход был узкий, сумка задела спинку чужого стула. Мужчина в куртке подвинулся, не глядя. Когда Ирина открыла дверь, в лицо пахнуло мартовским ветром и мокрым асфальтом.
Максим выбежал следом почти сразу. Дверь осталась приоткрытой, оттуда вылетали обрывки кафе: музыка, звяканье ложек, чей-то заказ на вынос.
– Ира, подожди.
Она не уходила далеко. Стояла у витрины, где на стекле изнутри осел пар, и смотрела на свое смазанное отражение рядом с нарисованным мелом круассаном.
– Подожди минуту, хорошо? Я был неправ.
Вот так, сразу. Без шутки, без мамка у меня такая. Голос у него стал ниже, суше. Ирина обернулась. Максим выглядел уже не раздраженным, а испуганным.
– Должен был сразу ее остановить, – сказал он. — Да. Должен. Я… Я не ожидал, что она так начнет.
Ирина подняла брови.
– Не ожидал?
Он провел рукой по лицу.
– Ожидал, что будет колко. Но не настолько.
– Она сказала, что я старовата, а мой ребенок багаж. Что тут было не слишком?
Он промолчал и выдохнул.
– Я сглупил.
– Нет. Ты сделал как обычно.
Это задело его сильнее, чем маменькин сынок.
Мимо прошли две школьницы с пакетами из аптеки. Одна посмотрела на них, тут же отвернулась. На углу дворник скреб лопатой серый снег.
– Я не хочу ее оправдывать, – сказал Максим. — Но она правда за меня переживает. По-своему, криво конечно. И я привык сглаживать, чтобы было без войны.
– Я заметила.
– Это не значит, что я на ее стороне!
– А на чьей?
Он открыл рот и не сразу нашел ответ. Ирина именно этой паузы и боялась.
– Я с тобой, – сказал он наконец.
– Сегодня в кафе я этого не увидела.
Он шагнул ближе, но не тронул ее. Правильно сделал.
– Дай мне это исправить!
– Чем? Сейчас что ты можешь исправить?
Он оглянулся на дверь кафе, будто там был готовый ответ.
– Вернусь и скажу ей все.
– Сейчас, когда я уже вышла?
– Да хоть сейчас.
– А раньше ты ей когда-нибудь говорил, что со мной так нельзя?
Максим опустил глаза.
– Ты меня все время просил быть умнее, помягче, не обижаться, сказала Ирина. — А ее ты хоть раз просил быть просто нейтральной?
Максим стоял молча. Дверь кафе хлопала, люди заходили и выходили, кто-то курил у урны, стряхивая пепел в лужу.
– Я поговорю с ней, – сказал он тише. — И не только поговорю. Если надо, заберу ключ. Скажу, чтобы не приезжала без звонка. Перестану дергаться на каждый ее вызов. Ир, я серьезно. Ты мне дорога, я тебя и Матвея люблю.
Это уже звучало не совсем как его обычные сглаженные обещания. Но Ирина слишком хорошо помнила первую реакцию за столом.
– Не надо сейчас обещать списком, – сказала она. — Это все красиво звучит возле двери, когда тебе страшно.
– Мне не страшно.
– Да? А что тогда?
– Мне хреново, – сказал он.
Это прозвучало честнее всего за весь день.
Телефон в сумке завибрировал. Матвей. Ирина сбросила вызов и сразу написала: через полчаса позвоню. Просто не могла сейчас говорить обычным голосом.
– Я не рву сейчас все, – сказала она, убирая телефон. — Но свадьбы по инерции не будет. Это тебе понятно?
Он кивнул слишком быстро.
– Понятно.
– Не кивай. Слушай. Ты не между мамой и мной, и это не детский сад. Если ты зовешь меня в свою жизнь, там не должно быть так, что меня проверяют, а я должна доказать, что достойна. И моего сына там никто не будет называть багажом, ни в глаза, ни за спиной.
Он кивнул уже медленнее.
– Да.
– И еще. Если ты снова скажешь мне не рубить с плеча, когда меня при тебе унижают, можешь сразу ехать к маме. Без разговоров.
Он опустил голову, потом снова поднял.
– Я понял.
– Проверим.
Дверь кафе открылась, вышла Лариса Павловна. Без пальто, только накинула его на плечи, видно, торопилась. Посмотрела на них так, будто еще можно вернуть разговор в привычное русло, где она старшая, а остальные должны подстроиться.
– Максим, поехали домой, – сказала она. — Хватит стоять на улице. Ирина, если ты уже остыла, можно без этого продолжить нормально.
Продолжить нормально. Как будто нормальное еще лежало где-то на столе рядом с сахарницей.
Максим повернулся к матери. Ирина ждала не слов даже, а самого первого движения. К кому он сейчас корпусом, голосом, взглядом.
– Мама, езжай домой сама, – сказал он.
Лариса Павловна замерла.
– Что?
– Домой. Сама. И ключ от моей квартиры привези вечером или завтра. Как тебе удобно.
Она смотрела на него несколько секунд, будто не расслышала.
– Это она тебя научила?
– Нет. Это я тебе говорю.
Впервые за весь день его голос не вильнул. Ирина не шагнула к нему и не смягчилась, но услышала.
Лариса Павловна перевела взгляд на нее.
– Довольна?
– Нет, –ответила Ирина. — Мне бы больше понравилось, если бы до этого не дошло!
– Ну конечно. Все теперь будут учить меня жизни!
– Нет, мама, – сказал Максим. — Просто со мной так нельзя. И с Ирой тоже.
Поздно. Но все же это было сказано не шепотом потом, а здесь, на ветру, при ней. Лариса Павловна сжала губы, поправила пальто и пошла к остановке.
Они остались вдвоем. Из кафе снова звякнула дверь, кто-то вынес кофе навынос.
– Я не прошу сейчас верить мне на слово, – сказал Максим.
– И правильно.
– Можно я хотя бы отвезу тебя домой?
– Нет. Я сама доеду.
– Тогда я позвоню вечером.
– Не надо вечером.
Он растерянно моргнул.
– А когда?
– Когда будет что сказать, кроме «прости» и «я понял.»
Она сняла кольцо. Палец чуть отек от тепла в кафе, Максим заметил и побледнел, но руку не протянул. Она не отдала кольцо ему, просто зажала в кулаке.
– Это пока у меня побудет, – сказала она. — Чтобы ты не решил, что я устраиваю красивый жест.
Потом развернулась и пошла к переходу, на светофоре уже мигал зеленый. В ладонь кольцо врезалось ребром. Телефон снова завибрировал, и, не оборачиваясь, Ирина ответила сыну:
– Матвей, я уже выхожу. Да, иду.
***
Дома ее встретил запах жареной картошки и телевизор из кухни. Мама сидела в халате, чистила яблоко длинной спиралью и посмотрела на дочь так, как матери смотрят на взрослых дочерей, когда понимают: что-то пошло не так, но лезть с вопросом сразу нельзя.
Матвей высунулся из комнаты.
– Ты чего так быстро?
– Быстро? Я там почти два часа была.
– Лицо у тебя как после стоматолога, – сказал он и тут же исчез обратно.
Ирина разулась, поставила сумку на банкетку, повесила пальто не с первого раза. Мама молча пододвинула ей тарелку с картошкой.
– Ешь, сказала она. — Потом расскажешь, если захочешь.
Ирина села. В горле было сухо. Она поняла, что за все это время так и не съела свои сырники.
– Мам.
– М?
– Если я сейчас скажу, что, может, никакой свадьбы не будет, ты не начинай, ладно?
Мама положила нож на стол.
– Ир, я тебе не его мать!
От этой простой фразы у Ирины вдруг защипало нос. Она взяла вилку и стала есть, почти не чувствуя вкуса. Матвей из комнаты спросил:
– Можно я потом приставку включу?
– Можно, – ответили они с матерью одновременно.
***
Максим написал через сорок минут: Доехала? Ирина прочитала и не ответила.
Потом еще: Я поговорил с ней. Тяжело. Но поговорил. Я не оправдываюсь.
Она снова не ответила. Поставила телефон экраном вниз и пошла в ванную. Там долго мыла руки, потом посмотрела на себя в зеркало. Помада съелась, под глазами легла усталость, и от этого лицо стало старше. Ирина почти зло хмыкнула. Старовата. Слово оказалось липкое, как жвачка на подошве. Не потому, что она боялась возраста, а потому, что его ей выдали как упрек, как товарный минус, и Максим это пропустил.
Ночью он звонил дважды. Она не взяла. Потом пришло длинное сообщение, но она не открывала до утра.
***
Утром в клинике было шумно с самого открытия. У одной пациентки потеряли запись, у другой не проходила оплата, у врача задержался прием. Обычно Ирина любила, когда работы много, это собирало, но в тот день ее раздражало все: слишком громкий смех девочек на ресепшене, скрип стула в кабинете, собственный голос, когда приходилось улыбаться и объяснять одно и то же.
В обед она все-таки открыла сообщение Максима. Он писал без обычных нежностей, почти деловым тоном, и это было даже лучше.
«Я вчера отвез маму домой не сразу. Мы еще стояли у остановки. Она сказала, что ты меня настраиваешь против семьи. Я сказал, что семья, которую я строю, это не только она. Она плакала, потом злилась. Я забрал ключ. Я не для галочки это пишу. Я понимаю, что опоздал, но я не хочу делать вид, что ничего не было. Люблю тебя»
Ирина перечитала дважды. Потом убрала телефон и пошла разбирать жалобу по кассе. Работа спасала только до вечера.
К семи Максим приехал к клинике. Не написал, что подъехал. Просто стоял у входа, когда она вышла. Без цветов, без пакетов, в той же куртке, что вчера. Видно было, что не спал нормально.
– Я не хотел без спроса, «» сказал он сразу. — Но если бы написал, ты бы не ответила.
– Верно.
Они стояли у парковки. Рядом курил охранник и старательно делал вид, что смотрит в другую сторону.
– Пять минут, – попросил Максим. — Если скажешь уходи, уйду.
Ирина не кивнула, но и не ушла к машине.
– Говори.
– Я вчера был у мамы еще раз. Уже вечером. Она сказала, что ты меня оторвешь от нее, что у тебя ребенок, свои привычки, ты будешь мной командовать. Я слушал это и понимал, что слышал такое не первый раз. Просто раньше не спорил.
Ирина молчала.
– Когда ты сказала в кафе, что я должен был остановить ее на первой фразе, меня прям этим и ударило. Потому что да. На первой. Не на третьей, не потом у двери. А я опять начал это свое «мам, ну не начинай». Как будто тебе от этого легче.
Он говорил неровно, без красивых слов, и это было лучше, чем если бы он подготовился.
– И что теперь? – спросила Ирина.
– Теперь я не хочу, чтобы ты делала вид, что веришь мне. Но хочу, чтобы ты видела, что я не отматываю назад. Ключ у меня. Сегодня она звонила шесть раз. Я не взял. Потом сам перезвонил и сказал, что мы какое-то время не обсуждаем тебя вообще. И что если она еще раз скажет про Матвея что-то подобное, мы с ней перестанем видеться.
– Она, наверное, счастлива.
– Нет.
Ирина посмотрела на него. У него дрогнула щека, как бывает, когда человек давно сдерживается.
– Мне не нужна твоя показательная война с матерью, – сказала она. — Мне нужно было, чтобы рядом со мной не сидел мужчина, который делает вид, что это просто неловкость.
– Я понял.
– И хватит уже это говорить.
Он кивнул.
– Хорошо. Тогда без этого
Ирина обхватила сумку двумя руками. С парковки тянуло бензином. У входа в клинику кто-то уронил связку ключей.
– Я не знаю, что у нас теперь, – сказала она.
– Я тоже. Но я не хочу, чтобы у нас дальше было как вчера.
– Не хотеть мало.
– Знаю.
Он замолчал, потом достал из кармана маленький брелок с двумя ключами и показал ей на ладони.
– Вот. Чтобы ты не думала, что я тебе просто написал красивое сообщение.
Ирина посмотрела на ключи. Обычные. Синий домофонный, один длинный, один маленький.
– И что ты с ними сделаешь? – спросила она.
– Спрячу пока. Я не знаю, что дальше с мамой. Но знаю, что ко мне она больше не заходит как к себе домой.
Ирина смотрела на ключи и думала, что еще вчера утром ей казалось главным пережить знакомство и не выглядеть зажатой. Сейчас она стояла у клиники и оценивала не любовь, не предложение, не кольцо. А то, умеет ли человек хотя бы после удара сделать что-то не словами.
– Хорошо, – сказала она. — Я это вижу.
На его лице мелькнуло облегчение, но он тут же сдержал его, и за это она была ему почти благодарна.
– Это не значит, что все как раньше, – добавила она.
– Я не жду.
– И домой я тебя сегодня не зову.
– Я и не прошу.
Он убрал ключи в карман.
– Можно я хотя бы довезу тебя?
Ирина подумала. Обычно в такие моменты ей хотелось либо полностью оттолкнуть, либо, наоборот, смягчить. Сегодня не хотелось ни того, ни другого.
– До метро, – сказала она. — Дальше сама.
В машине они почти не говорили. Максим вел осторожно, не включал музыку, только один раз спросил, не холодно ли ей. Ирина смотрела в окно на серые дворы, на женщину с пакетами, на двух мальчишек, которые пинали у подъезда пластиковую бутылку. У метро он остановился, не глуша двигатель.
– Я не буду тебя дергать, – сказал он. — Но ты должна знать, что я тебя очень люблю.
– И я тебя люблю, – ответила Ирина.
***
Через три дня Лариса Павловна позвонила ей сама. Номер был незнакомый, Ирина взяла машинально, решив, что это по работе.
– Ирина, – это Лариса Павловна.
Голос был сухой, без приветливости, но и без вчерашнего нажима.
– Слушаю.
– Максим ведет себя как подросток. Не берет трубку, устраивает мне воспитательные меры. Я не знаю, что он тебе там рассказал, но ты должна понимать: мать у него одна.
Ирина молчала.
– Я, может, резко сказала, – продолжала Лариса Павловна. — Но я не хотела такого цирка. И про ребенка, если тебя это задело, ладно, выразилась грубо.
– Вы мне зачем звоните? – спросила Ирина.
На том конце на секунду замолчали.
– Затем, что я не хочу, чтобы из-за женских обид сын перестал со мной нормально общаться.
– Тогда поговорите с сыном.
– Я и говорю. Но он как с цепи сорвался. Раньше он себе такого не позволял.
Ирина закрыла глаза. Вот оно. Раньше не позволял.
– Лариса Павловна, – сказала она. — Я не буду с вами это обсуждать. И если вам важно сохранить с сыном отношения, не звоните мне через его голову.
– Ну конечно. Уже команда пошла.
– До свидания.
Она отключилась и еще секунду держала телефон в руке, глядя в окно кабинета на парковку клиники. Потом переслала номер Максиму без комментариев. Через минуту пришло от него: Понял. Спасибо.
Вечером он не позвонил. Только написал: Больше не будет.
***
Через неделю Максим приехал к ней не домой, а на детскую площадку возле ее дома, где Ирина сидела на лавке, пока Матвей гонял мяч с мальчишками. Он не полез сразу с разговорами, просто сел рядом и подождал, пока она сама что-то скажет.
– Мама передала через тетю Веру, что я неблагодарный, – сказал он наконец.
– У тебя большая семья, как я посмотрю.
– Да.
– И что ты сделал?
– Ничего. Тете Вере сказал, что это не ее дело.
Ирина смотрела, как Матвей спорит из-за аута и машет руками так же, как она сама. Максим проследил за ее взглядом.
– Я тогда в кафе даже не поняла сразу, что меня больше всего добило, – сказала Ирина. — Не она. Такие женщины бывают. Меня добило, что я сидела рядом с человеком, за которого собиралась замуж, и в этот момент защищала себя сама.
– Я это помню, Ир – сказал он и взял ее руку в свою. — И, наверное, долго буду помнить.
Матвей забил что-то условное и закричал так, будто выиграл чемпионат мира. Максим невольно улыбнулся, потом снова стал серьезным.
– Я не прошу сейчас возвращать кольцо на палец, – сказал он. — Просто хочу, чтобы ты видела: я не сделал вид, что этого вечера не было.
Ирина достала кольцо из кармана куртки. Она носила его с собой всю неделю и сама уже злилась на эту привычку. Кольцо лежало на ладони маленькое, теплое.
Максим посмотрел, но ничего не сказал.
– Оно пока у меня, – сказала она и убрала его обратно. — Я еще не решила, что с ним делать.
– Честно.
– А у нас теперь только так.
Матвей подбежал к лавке, красный, вспотевший.
– Мам, пить.
Ирина достала бутылку воды. Максим отвинтил крышку раньше нее, подал сыну. Матвей пил жадно, потом выдохнул и спросил без перехода:
– Вы помирились?
Ирина и Максим переглянулись.
– Нет еще, – сказала Ирина.
– А. Тогда ладно. Матвей вернул бутылку. — Только если будете жениться, я на том торте хочу клубнику, а не эту скользкую глазурь.
Он убежал обратно, не дожидаясь ответа.
Максим смотрел ему вслед и впервые за эти дни усмехнулся по-настоящему, без натуги.
– Требовательный человек.
– В меня.
Они посидели еще немного молча. На площадке скрипели качели, у подъезда кто-то вытряхивал коврик. Ирина встала первой.
– Мне пора, сказала она. — Уроки, ужин.
– Я понимаю.
Он тоже поднялся, но не попытался обнять ее. Только спросил:
– Можно я позвоню в выходные?
– Позвони.
Это было не прощение и не обещание. Просто один маленький шаг, который она разрешила не из жалости, а потому что увидела: теперь он хотя бы делает свои шаги сам.
Когда они с Матвеем поднялись домой, мама как раз вынимала из духовки запеканку. Кухня была в теплом пару, окна запотели.
– Ну? – спросила она, не оборачиваясь.
Ирина сняла куртку и положила кольцо в ящик буфета, к батарейкам, прищепкам и старому ключу от дачи.
– Пока так, – сказала она.
Мама обернулась, посмотрела на ящик, потом на дочь и только кивнула.
