Звонок раздался в субботу утром, когда Вера стояла на балконе и поливала герань. Номер был незнакомый, но голос она узнала сразу — этот голос снился ей в кошмарах все восемь лет. Вера не успела сказать «алло», как в трубку ударило знакомое, требовательное, хриплое.
— Ты что, не можешь нормально трубку брать? Я уже четвёртый раз набираю! Приезжай немедленно, мне нужно с тобой поговорить! Адрес — «Кленовая, двенадцать», квартира сорок один.
Вера медленно убрала телефон от уха и посмотрела на экран, будто тот мог объяснить ей больше, чем этот голос. Восемь лет тишины. Ни одного звонка, ни одного сообщения, ни одного «как ты?». И теперь — «приезжай немедленно».
— Кирилл, — позвала она мужа, который сидел в комнате за столом. — Галина Петровна вспомнила, что у неё есть дочь.
Кирилл поднял голову и нахмурился. Он помнил всё: и тот вечер, когда Галина выставила Веру из квартиры, и те слова, которые невозможно было забыть. Помнил, как Вера не спала ночами, как пыталась дозвониться, как писала письма, которые возвращались нераспечатанными.
— Поедешь? — спросил он тихо.
— Поеду, — ответила Вера. — Но не потому, что она позвала. А потому, что мне самой нужно поставить точку.
Квартира на Кленовой оказалась маленькой, тесной, с облупившимися стенами подъезда и скрипучей дверью. Вера нажала на звонок и услышала торопливые шаги. Дверь распахнулась, и на пороге стояла мать — постаревшая, с потухшими глазами, в застиранном халате.
— Долго добиралась! — Галина втянула её внутрь за рукав. — Я тебя ждала два часа! Ты всегда была такой — ни к чему не готова, вечно опаздываешь.
Вера аккуратно высвободила руку и вошла в прихожую. Обстановка была бедной — одна пара обуви у порога, пустая вешалка, на стене выцветшие обои с подсолнухами. Ничего общего с той роскошной квартирой, в которой Галина когда-то жила с Игорем Викторовичем, своим вторым мужем.
— Присядь, — Галина махнула в сторону комнаты. — Нет, стой. Сначала послушай. Мне нужна помощь. Деньги нужны. И квартира. Ты же у нас такая самостоятельная, всего сама добилась — вот и помоги родной матери.
Вера села на стул, положила сумку на колени и улыбнулась. Но эта улыбка не была тёплой — в ней была ирония, отточенная годами молчания.
— Восемь лет, — сказала Вера. — Две тысячи девятьсот двадцать дней, если не считать високосные. Я считала, Галина Петровна. Каждый день.
— Не называй меня по отчеству! — и хлопнула ладонью по столу. — Я тебе мать! И хватит строить из себя обиженную! Жизнь сложилась так, как сложилась!
— Жизнь не сама сложилась, — Вера покачала головой. — Ты её сложила. Собственными руками. Помнишь, что ты мне сказала в тот вечер? «У меня начинается новая жизнь, и для тебя в ней нет места». Дословно. Я запомнила каждую букву.
Мать отвернулась и заходила по комнате. Её пальцы мяли край халата, глаза бегали. Она явно готовила речь заранее, но разговор пошёл не по её сценарию.
— Ты всегда была злопамятной! — выпалила она. — Вся в отца! Такая же упрямая, такая же жёсткая! Я тогда была… я была влюблена, понимаешь? Игорь не хотел, чтобы ты жила с нами! Я была между двух огней!
— Между двух огней — это когда с обеих сторон жар, — Вера говорила ровно. — А ты просто выбрала тот огонь, который грел теплее. Мужчина с квартирой и машиной против дочери, которая тогда едва сводила концы с концами. Арифметика простая.
— Не смей так со мной разговаривать! — голос матери взлетел до визга. — Ты не знаешь, через что я прошла! Игорь меня бросил! Два года назад! Оставил без копейки! Квартира была на нём — всё на нём! Я осталась на улице!
— А потом был Олег, — Вера наклонила голову набок. — Потом Виталий. Потом ещё кто-то, чьего имени я не знаю. Лидия мне рассказывала. Она, в отличие от тебя, не забывала звонить.
Галина замерла. Лицо её дрогнуло, губы сжались в тонкую полоску.
— Лидия — сплетница! Она ничего не знает о моей жизни!
— Лидия — моя подруга с детства, — поправила Вера. — И она знает достаточно. Она знает, что ты перебрала четверых мужчин за восемь лет, и каждый раз уходила к следующему, когда у предыдущего заканчивались деньги. Она знает, что ты продала бабушкино кольцо. То самое, которое бабушка завещала мне.
— Кольцо! — мать всплеснула руками. — Она тебе и про кольцо рассказала! Да я имела полное право! Я — наследница первой очереди!
— Ты — наследница первой очереди, — согласилась Вера. — Но кольцо бабушка оставила мне. И ты это знала. И всё равно продала. За сколько? За тридцать тысяч? За пятьдесят? Бабушка носила его сорок лет, а ты обменяла на пару месяцев красивой жизни с мужиком.
Галина села на диван и обхватила колени. Она выглядела жалкой — и Вера это видела. Но жалость, которая когда-то жила в ней, давно высохла, как ручей в летнюю жару.
— Ты жестокая, — прошептала мать. — Ты бессердечная.
— Нет, — Вера покачала головой. — Я выросла. Бессердечная — это выбросить дочь из жизни ради мужчины. Это не ответить ни на одно письмо за восемь лет. Это не прийти на мою свадьбу. Ты знала, что я вышла замуж? Лидия тебе говорила. Ты знала — и не пришла.
— Я не могла! Игорь бы не понял!
— Игорь бы не понял, что у его жены есть взрослая дочь? — Вера усмехнулась. — Или ты ему соврала, что детей у тебя нет? Судя по твоему лицу, я угадала. Ты вычеркнула меня не только из своей жизни — ты вычеркнула меня из самого факта своего существования.
Мать вскочила. Глаза её были мокрыми, но злость в них перевешивала стыд. Она ткнула пальцем в сторону Веры.
— Ты не знаешь, каково это — быть одной в пятьдесят! Остаться без всего! Без мужа, без денег, без крыши! Ты живёшь в своей уютной квартирке с мужем, а я тут гнию! И ты — моя дочь! Ты обязана мне помочь!
— Обязана, — повторила Вера. — Интересное слово. Давай разберём его. Обязана — это когда кто-то что-то для тебя сделал, и ты чувствуешь благодарность. Что ты для меня сделала, Галина Петровна? Выгнала в двадцать два года. Не помогла ни рублём. Не позвонила, когда я лежала в больнице. Да, я лежала в больнице три года назад — Лидия тебе звонила, просила приехать. Ты сказала: «Мне некогда, передай ей привет».
— Я не помню этого! — выкрикнула Галина.
— А я помню, — Вера встала. — Я помню всё. И «передай привет» помню. И как ты перед этим сказала Лидии: «Она взрослая, сама справится». Я и справилась. Кирилл дежурил у моей кровати, Лидия приносила еду, а ты — передавала приветы. Какие тёплые у тебя приветы, оказывается. Прямо обжигают.
Галина зарыдала. Но Вера заметила, как сквозь рыдания мелькнул расчёт — быстрый, цепкий взгляд из-под мокрых ресниц. Проверка: подействовало ли? Вера знала этот приём с детства. Мать всегда плакала вовремя — ровно тогда, когда нужно было получить желаемое.
— Слёзы — это твоё старое оружие, — сказала Вера спокойно. — Но у него вышел срок годности. Я больше не та девочка, которая бежала извиняться, когда ты плакала. Я теперь вижу разницу между горем и спектаклем.
— Ты чудовище! — мать вытерла лицо рукавом. — Я тебя родила! Я тебя кормила! Я ночей не спала, когда ты болела!
— Это называется «родительство», — ответила Вера. — Это не инвестиция, Галина Петровна. Ты не акции покупала. Ты родила ребёнка — и это был твой выбор. И за этот выбор тебе не причитаются дивиденды. Особенно после того, как ты этого ребёнка выбросила, как ненужную вещь.
В дверь позвонили. Галина вздрогнула. Вера посмотрела на неё вопросительно.
— Это Лидия, — сказала Вера. — Я попросила её подъехать. На всякий случай.
Девушка вошла — высокая, спокойная, с ровной спиной и внимательными глазами. Она кивнула Вере и посмотрела на Галину.
— Здравствуйте, Галина Петровна, — сказала она ровно.
— А тебя кто звал? — огрызнулась Галина. — Это семейное дело!
— Семейное дело, — повторила Лидия. — Забавно слышать это слово от человека, который восемь лет делал вид, что семьи не существует. Вера, я подожду в коридоре, если нужно.
— Останься, — попросила Вера. — Мне нужен свидетель. Потому что я знаю, что через неделю Галина Петровна перескажет этот разговор так, будто я пришла, кричала и отказала ей без причины. А причины есть. И их много.
Мать сжала губы. Присутствие Лидии явно сбивало её с привычной игры. Она привыкла работать один на один — давить, плакать, требовать. При свидетелях фокусы не срабатывали.
— Хорошо, — Галина выпрямилась, и голос её стал деловым. — Хорошо. Без истерик. Мне нужны деньги. Сто тысяч. И мне нужно где-то жить. Эту квартиру я снимаю, и через месяц меня выселят. Я прошу — не требую — прошу тебя помочь.
Вера посмотрела на неё долго. Потом достала из сумки конверт и положила на стол. Галина метнулась к нему взглядом.
— Здесь двадцать тысяч, — сказала Вера. — Это всё, что я могу дать. Не потому что мне жалко — а потому что больше ты от меня не получишь. И это не помощь матери. Это помощь человеку, который оказался в трудной ситуации. Любому человеку я бы помогла так же.
— Двадцать тысяч?! — мать схватила конверт и взвесила его в руке. — Это что, шутка?! Мне нужно сто! Ты живёшь в трёхкомнатной квартире! У тебя муж! У вас машина! А мне — двадцать тысяч?!
— Откуда ты знаешь про трёхкомнатную квартиру? — Вера прищурилась. — И про машину? Ты ведь восемь лет мной не интересовалась. Кто-то навёл справки? Или ты следила за моими страницами в сети? Следила, но не написала ни разу. Зато теперь точно знаешь метраж моей квартиры. Какая избирательная материнская любовь.
Галина осеклась. Конверт в её руках дрожал мелкой дрожью. Лидия стояла у двери и молча наблюдала.
— Вера, — мать вдруг заговорила другим тоном — тихим, почти ласковым. — Доченька. Я же всё понимаю. Я виновата. Я очень виновата. Дай мне шанс всё исправить. Пусти меня пожить к себе, хотя бы на месяц, пока я не встану на ноги.
— Нет, — Вера произнесла это слово легко, без колебаний.
— Нет?!
— Нет. Потому что я знаю, как это работает. Месяц превратится в три. Три — в полгода. Ты начнёшь устанавливать свои правила, ссориться с Кириллом, жаловаться соседям. Я этот сценарий видела — ты так жила с бабушкой последние годы. Бабушка плакала каждый вечер. Я не хочу плакать каждый вечер.
Галина встала. Лицо её окаменело. Ласковость слетела, как шелуха.
— Когда-нибудь ты состаришься и поймёшь, каково это, — процедила она.
— Но я не буду стариться в одиночестве. Потому что я не предавала тех, кто меня любил. Прощай, Галина Петровна. Двадцать тысяч — на столе. Моего нового номера у тебя не будет, — кивнула Вера.
Вера вышла первой. Лидия — за ней. Дверь закрылась тихо, без хлопка. На лестничной площадке Вера остановилась и прислонилась к перилам. Руки её были спокойны, дыхание ровное. Она восемь лет готовилась к этому разговору.
— Ты в порядке? — спросила подруга.
— Я в полном порядке, — ответила Вера и улыбнулась. — Я только что закрыла дверь, которую она сама распахнула восемь лет назад. Только с другой стороны.
Они спустились по лестнице и вышли на улицу. Внизу у подъезда ждал Кирилл, прислонившись к машине. Он посмотрел на жену, и она кивнула — коротко, уверенно.
— Домой? — спросил он.
— Домой, — ответила Вера. — К нашей жизни. К той, которую мы построили сами.
Машина тронулась. Вера не оглянулась на окна. За одним из них стояла женщина, которая когда-то была её матерью. Женщина, которая выбрала чужого мужчину вместо родной крови — и теперь осталась без того и без другого. Конверт с двадцатью тысячами лежал на столе. Это были последние деньги, которые Галина Петровна получила от дочери. И последние слова тоже уже были сказаны.
