— Этот кофе просто чудо, Глеб. Что ты туда добавил, кардамон? — Денис с наслаждением втянул носом густой аромат, поднимающийся от чашки.
— Немного корицы и щепотку мускатного ореха. Зёрна привёз с фестиваля в Лиссабоне, — Глеб улыбнулся, расставляя на столе тарелочки с яблочным штруделем. — Вероника, тебе тоже налить?
— Да, наверное, — жена кивнула, откладывая планшет в сторону. — Кстати, отличный момент, чтобы обсудить кое-какие планы. Денис, ты как медиатор мог бы даже подсказать нам…
Глеб замер с туркой в руке. Что-то в интонации жены заставило его насторожиться. Этот тон он знал слишком хорошо — так она говорила, когда решение уже было принято, а разговор затевался лишь для приличия.
— Я о папе, — она отпила кофе и посмотрела на мужа поверх чашки. — Со следующей недели он переезжает к нам. Надеюсь, тебе не составит труда освободить свою студию?
Рука Глеба дрогнула, турка звякнула о керамическую подставку. Он медленно опустил её на стол, стараясь скрыть внезапную дрожь в пальцах. Тёмная капля упала на светлую скатерть маленьким пятном.
— Прости, что? — он смотрел на жену, решив, что ослышался.
— Папа переезжает. В твою студию. Или к нам в спальню, но тогда придётся тесниться в гостиной, — она пожала плечами, будто речь шла о переносе дивана. — Так что свои синтезаторы и партитуры лучше куда-нибудь переставить.
Денис неловко отвёл взгляд, сделав вид, что чрезвычайно занят рассматриванием кофейной пенки.
— Но мы… мы этого не обсуждали, — Глеб убрал руки под стол, чтобы скрыть дрожь. — У меня саундтрек на финальной стадии. Ты же знаешь, я работаю дома.
Вероника поморщилась и посмотрела на него с лёгким раздражением.
— Глеб, ну не на лавочке же ему теперь жить. У отца больше нет квартиры.
— Как это — нет? — Глеб застыл.
— Моя сестра Лариса уговорила его вложить деньги в свой салон. Он продал квартиру, а теперь эта авантюристка прогорела, — Вероника покачала головой. — Он звонил мне вчера вечером, пока ты был на сведении в студии. Вопрос решённый. Или ты предлагаешь бросить родного отца?
Глеб почувствовал, как внутри что-то надломилось. Девять лет брака — и никогда прежде она не ставила его перед фактом. Всегда были обсуждения, компромиссы, поиск общего решения. Даже когда они спорили, Вероника хотя бы делала вид, что мнение мужа для неё что-то значит.
— А ты не подумала, что твоя сестра должна отвечать за свои поступки? — осторожно спросил он. — Раз уж она взяла деньги…
— Она в Екатеринбурге, — отрезала Вероника. — И что ты предлагаешь? Чтобы отец, который перенёс микроинсульт четыре месяца назад, ехал к ней через полстраны?
Денис кашлянул, явно решив немного смягчить обстановку.
— Может, есть и другие варианты? Не обязательно рубить всё с плеча.
Вероника посмотрела на него с холодной вежливой улыбкой.
— Извини, Денис, но это семейный вопрос. Глеб просто немного растерялся. Он всегда недолюбливал моего отца.
— Неправда, — тихо возразил Глеб. — Я никогда не был против твоего отца. Я против того, что ты принимаешь такие решения, даже не спросив меня.
*
Денис выпрямился, и голос его приобрёл спокойные, профессиональные нотки.
— Вероника, как человек, который каждый день разбирает семейные конфликты, скажу тебе прямо. В браке крайне важно принимать серьёзные решения вместе, особенно если они меняют весь уклад жизни. Это вопрос элементарного уважения.
— А заставить моего отца искать угол на съёмной квартире — это, по-твоему, уважение? — Вероника нахмурилась.
— Никто не говорит «заставить», — невозмутимо продолжил Денис. — Речь о том, чтобы найти решение, которое учитывает интересы всех. В том числе Глеба и его право работать в собственном доме.
— То есть надо было устроить голосование? — она усмехнулась, и в этой усмешке Глеб впервые услышал что-то неприятное, раньше ускользавшее от него. — Это же мой отец, Глеб.
— А это моя квартира, — слова вырвались раньше, чем он успел обдумать их.
В комнате повисла тишина. Вероника медленно отставила чашку, буравя мужа взглядом.
— Вот, значит, как ты заговорил, — произнесла она с таким презрением, что Глеб внутренне сжался. — Девять лет живём вместе, а ты по-прежнему считаешь квадратные метры.
— Я не об этом, — он почувствовал, как перехватывает дыхание. — Просто мы могли бы вместе всё обдумать, найти выход…
— Выход надо было искать вчера, — резко ответила она. — А сегодня мы обязаны помочь папе.
Денис резко поднялся.
— Вероника, погоди, так нельзя…
— Можно, Денис, — она даже не взглянула на него. — Я говорю то, что думаю. Если для Глеба его драгоценные пианино важнее родного отца жены, значит, мне тут нечего делать.
*
Глеб смотрел на неё и не узнавал женщину, с которой прожил девять лет. Он знал, что Вероника любит отца. Знал, что она бывает жёсткой и упрямой. Но этот ледяной взгляд, эти чужие, острые слова… Кто она сейчас? И когда успела стать такой?
— Мы могли бы помочь с оплатой отдельного жилья, — предложил он тихо. — У нас не так много места, Вероника. Пятьдесят восемь квадратных метров на троих взрослых людей…
— У других и того меньше, — отрезала она. — И живут же как-то.
— Может, стоит поговорить с Ларисой? — осторожно вставил Денис. — Всё-таки она тоже дочь, и если именно её салон привёл к такой ситуации…
— Спасибо за совет, — сухо ответила Вероника, — но со своей семьёй я разберусь сама.
Глеб вдруг понял, что разговор окончен. Не потому что они о чём-то договорились, а потому что для Вероники он перестал существовать как равный. Он больше не входил в ту самую «семью», о которой она с таким жаром говорила.
Денис неловко встал.
— Пожалуй, я пойду. Звони, если захочешь поговорить.
Глеб кивнул, не в силах выдавить ни слова. Едва за другом закрылась дверь, Вероника заговорила снова.
— Знаешь, я никогда не думала, что ты такой, — она отвернулась к окну. — Эгоист.
— Почему ты решила всё без меня? — тихо спросил он.
— Потому что была уверена, что ты не станешь возражать, — она развела руками. — Это всё-таки мой отец. Думала, ты просто поймёшь и поддержишь.
Глеб ощутил, как поднимается внутри что-то новое — не обида, не страх, а холодная, ясная злость.
*
— Я готов помочь, — сказал он, стараясь держать голос ровным. — Но почему ты даже не обсудила со мной такое важное решение? Мы же семья, Вероника. Разве серьёзные вещи решаются иначе?
— Потому что я твоя жена, — в её голосе прорезалась сталь. — И я прошу тебя о поддержке. Отец воспитывал нас с Ларисой один, он отдал нам всё. И теперь, когда ему нужна помощь, я ожидала понимания.
— Я понимаю твоё желание помочь отцу, — ответил Глеб, сохраняя спокойствие. — Но почему единственным решением должен быть его переезд к нам? Почему нельзя рассмотреть другие варианты?
— Какие ещё варианты? — её глаза сузились. — Ты предлагаешь сдать его в пансионат?
— Разумеется, нет. Но мы могли бы помочь ему снять квартиру рядом. Или… может, Лариса тоже поучаствует? Он ведь и её отец. Тем более, он остался без жилья из-за неё. Мы-то тут при чём?
— Лариса в другом городе, — отрезала Вероника. — И вообще, мой отец — мои решения. Что, ты отказываешься помогать родному отцу собственной жены?
— Семья — это мы оба, — тихо сказал Глеб. — И моё мнение должно учитываться наравне с твоим.
Вероника вскочила так резко, что стул с грохотом опрокинулся.
— Наравне? — её голос задрожал, лицо исказилось. — Мой отец остался без крыши над головой, а ты рассуждаешь о каком-то равноправии? Ты хоть слышишь, как это звучит?
Глеб вздрогнул от её тона, но не отступил.
— Я всего лишь хочу, чтобы мы вместе нашли решение. Такое, которое подойдёт всем.
— Решение я уже нашла, — процедила она сквозь зубы. — Папа переезжает к нам. А твои условия… — она запнулась, подбирая слова, — твои условия — это чистой воды эгоизм.
*
В этот момент телефон Вероники завибрировал. Она взглянула на экран, поднесла трубку к уху и отвернулась к окну.
— Да, пап, — голос её мгновенно стал мягким, почти нежным. — Да, всё в порядке. Конечно, я всё подготовлю.
Глеб замер, наблюдая за женой. Она слушала, кивала, изредка бросая на него раздражённые взгляды. Наконец, не прерывая разговора, вышла в коридор и плотно прикрыла за собой дверь.
Оставшись один, он опустился на стул, ощущая странное оцепенение. В голове мелькали обрывки картин. Вот они с Вероникой три года назад обустраивают его студию, подбирают акустические панели, спорят о цвете стен. Вот прошлая зима, когда он допоздна сводил трек, а она приносила ему горячий чай и молча гладила по плечу. Вот Аркадий Петрович, который при каждой встрече находил, к чему придраться — то музыка «несерьёзная», то причёска «богемная», то голос «слишком тихий для мужчины».
Воспоминания текли сплошным потоком, смешиваясь с настоящим и почему-то делая его ещё более невыносимым.
Через пятнадцать минут Вероника вернулась. Лицо у неё было напряжённое, но более спокойное.
— Папа сказал, что может подождать, — произнесла она, не глядя на мужа. — Поживёт у своего давнего товарища недельку-другую. Но дольше нельзя, там и без него тесно.
Глеб хотел что-то сказать, но она подняла руку, останавливая его.
— Даю тебе время подумать. До конца недели. Потом мне нужен чёткий ответ.
— Вероника, — он поднялся, пытаясь подобрать правильные слова, — я действительно хочу помочь. Но почему обязательно переезд? Может, снимем ему квартиру недалеко от нас? Или небольшую студию? Мы бы взяли на себя оплату.
Она посмотрела на него так, словно видела впервые.
— Студию? Ты предлагаешь моему отцу, который всю жизнь прожил в трёхкомнатной квартире, ютиться в клетушке?
— Но у нас-то всего две комнаты, — растерянно возразил Глеб.
— Зато тут семья, — отрезала она.
*
Вечером они едва обменялись парой фраз. Глеб пытался работать над проектом, но мысли разбегались, ноты плыли перед глазами. Каждый звук казался оглушительным — шелест бумаг, скрип кресла. Вероника сидела в гостиной, уткнувшись в ноутбук. Когда он проходил мимо, она даже не подняла головы.
Ночь прошла в тягостном молчании. Глеб лежал на самом краю кровати, боясь ненароком задеть жену. Прокручивал в голове варианты. Может, действительно смириться? Перенести рабочий угол в спальню? Работать в студии знакомых на другом конце города? Смогут ли они втроём ужиться на пятидесяти восьми квадратных метрах? И главное — почему он должен жертвовать своим пространством из-за чужой ошибки?
Утром его разбудил громкий разговор на кухне. Вероника с кем-то говорила по громкой связи. Он узнал голос Ларисы, её старшей сестры.
— Я не собираюсь селить папу у себя, — раздражённо доносилось из динамика. — У меня двое детей, сама понимаешь.
— А у меня муж, который упёрся рогом, — в голосе Вероники сквозило презрение. — Представляешь, заявляет, что это его квартира. Как будто это вообще имеет значение.
— Ну технически это так…
— Какая разница? — перебила Вероника. — Девять лет живём вместе, что там его, что моё. Просто надо помочь отцу.
— Слушай, а может, он и прав? — осторожно заметила Лариса. — Вам там будет тесно. Давай лучше скинемся и снимем папе квартиру? Я бы половину платила.
— Да при чём тут деньги? — Вероника раздражённо стукнула чем-то по столешнице. — Папа хочет жить с семьёй, а не в съёмной каморке.
*
Глеб накинул домашнюю рубашку и вышел из спальни. Увидев его, Вероника мгновенно сбросила звонок и отвернулась к окну.
— Доброе утро, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Она молча кивнула, не поворачиваясь.
Глеб включил кофеварку, достал хлеб для тостов. Пытался вести себя как обычно, но внутри всё дрожало от напряжения. Услышанный разговор не выходил из головы. Значит, даже Лариса предлагала более разумный выход?
— Я говорила с сестрой, — внезапно произнесла Вероника, нарушая тишину. — Она согласна помогать деньгами.
— Это хорошо, — осторожно отозвался Глеб. — Значит, можно снять квартиру для…
— Нет, — отрезала она. — Папа переезжает к нам. Это не обсуждается.
— Но Лариса же сама предлагала…
— Плевать, что она предлагала! — Вероника резко развернулась, глаза её блестели. — Ты что, не понимаешь? Это мой отец, и я решаю, что для него лучше! А ты… — она осеклась, будто удерживая готовые сорваться слова.
— Что — я? — тихо спросил Глеб, чувствуя, как сердце колотится где-то у самого горла.
— Ты показал своё настоящее лицо, — она смотрела на него с разочарованием. — Думала, у меня муж, а оказалось — квартирант с правом собственности.
Каждое слово било наотмашь. Глеб стоял, сжимая в ладони кружку с остывающим кофе, и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Не только любовь — уважение, то самое, на чём всё держалось эти девять лет.
— Это нечестно, Вероника, — его голос был едва слышен.
*
— Нечестно? — она усмехнулась. — А поставить моего отца в положение бездомного — это честно? Он тебе ничего плохого не сделал.
— Я не хочу, чтобы он стал бездомным, — Глеб чувствовал, что снова начинает задыхаться. — Я предлагаю другие варианты, а ты даже не желаешь их рассмотреть!
— Потому что они эгоистичные! — она повысила голос. — Мой отец потерял квартиру! Ты вообще это понимаешь? А тебя волнует только твоя драгоценная студия!
— Меня волнует то, что ты принимаешь решения за меня! — теперь и он не сдержался. — То, что ты ставишь меня перед фактом! То, что для тебя моё мнение — пустой звук!
— Ошибаешься, — голос её стал ледяным. — Оно кое-что значит. И прямо сейчас я жду от тебя правильного решения. Либо папа переезжает сюда в ближайшие дни, либо…
Она замолчала, глядя ему прямо в глаза.
— Либо что? — спросил он, уже догадываясь об ответе.
— Либо ищи себе другую жену, — отчеканила Вероника. — Я не собираюсь жить с человеком, который не поддерживает меня в трудную минуту.
Тишина, повисшая после этих слов, казалась оглушительной. Глеб смотрел на жену и видел чужую женщину. Не ту, на которой женился. Не ту, с кем строил планы на десятилетия вперёд.
— Это ультиматум? — наконец спросил он.
— Это выбор, — она отвернулась. — И он за тобой.
— Это не выбор, Вероника. Это шантаж, — Глеб произнёс это с неожиданным для себя спокойствием.
*
Что-то внутри него будто щёлкнуло и встало на место. Страх и растерянность отступили, уступив место странной, холодной ясности. Он смотрел на человека напротив — на искажённое злостью лицо, на сжатые в тонкую линию губы — и не узнавал ту, кому доверял девять лет своей жизни.
— Думай как хочешь, — бросила Вероника, направляясь в прихожую. — Мне на работу. К вечеру жду ответа.
Хлопнула входная дверь. Глеб остался один в звенящей тишине квартиры.
Он обвёл взглядом кухню — светлую, уютную, обустроенную с такой любовью. Каждая чашка, каждая полка, каждая мелочь была частью их общей жизни. Теперь всё это выглядело декорацией, за которой пряталась совсем другая реальность.
Телефон завибрировал. Денис.
— Как ты? — голос друга звучал встревоженно.
— Не знаю, — честно ответил Глеб. — Она поставила ультиматум. Либо её отец переезжает к нам, либо мы расстаёмся.
На том конце повисла пауза.
— Знаешь… — наконец медленно произнёс Денис, — я давно хотел тебе сказать. То, как Вероника принимает решения за тебя, как считает твоё мнение второсортным… Это очень нездоровая модель отношений. Я такое каждую неделю на работе вижу — и, поверь, оно почти никогда не заканчивается хорошо, если ничего не менять.
Глеб молчал, прокручивая в голове его слова. В глубине души он всегда это знал. Просто не хотел признавать.
*
— И что мне делать? — спросил он наконец.
— Решать только тебе, — мягко ответил Денис. — Но подумай вот о чём. Если ты уступишь сейчас, где гарантия, что следующее её требование не окажется ещё жёстче? Сегодня — переезд тестя, завтра — что-нибудь ещё, где твоё мнение снова обнулят. Так границы и сдают — по одной, пока не остаётся ничего.
После разговора Глеб долго сидел неподвижно. Потом решительно встал и направился в свою студию. Взгляд упал на фотографии, приколотые к пробковой доске, — он и Вероника где-то на побережье, загорелые, смеющиеся, счастливые. Когда же всё изменилось? Или так было всегда, просто он привычно закрывал на это глаза?
Пальцы нащупали в нижнем ящике стола старую, обтянутую кожей тетрадь — дневник деда, который и оставил ему эту квартиру. Глеб помнил, как впервые открыл его после похорон. Помнил строчку, тогда показавшуюся странной и почти книжной: «Лучше остаться одному, чем жить рядом с тем, кто не признаёт твоих границ».
Теперь эти слова обретали пугающе конкретный смысл.
Зазвонил телефон. Номер тестя.
— Глебушка, здравствуй, — голос Аркадия Петровича звучал неожиданно ласково. — Как ты, дорогой?
— Здравствуйте, — Глеб сглотнул подступивший к горлу комок. — Нормально.
— Вероника мне всё рассказала, — продолжал тесть. — Понимаю, тебе непросто. Но ты же знаешь, я никому не буду в тягость. Готов и по дому помогать, и с готовкой, я ведь неплохо готовлю.
Глеб прикрыл глаза. Почему даже этот разговор отдаёт манипуляцией? Почему никто не спрашивает, чего хочет он сам?
*
— Аркадий Петрович, дело вовсе не в том, что вы будете в тягость, — осторожно начал он. — Просто квартира очень маленькая для троих взрослых. И моя студия…
— Ах, студия, — в голосе тестя прорезались знакомые нотки. — Ну конечно, твоя музыка важнее. Важнее судьбы старика, оставшегося без крыши над головой. Я всё понимаю.
— Но ведь есть и другие варианты, — Глеб старался держаться спокойно. — Мы могли бы помочь вам снять жильё поблизости. Лариса готова участвовать деньгами.
— Лариса! — тесть фыркнул. — Из-за неё я в этой яме и оказался. А теперь вы хотите сплавить меня в какую-то съёмную каморку, одного, под старость лет!
Глеб вздохнул. Разговор шёл ровно по тому же кругу, что и с Вероникой. Только теперь он отчётливо видел эту схему — сначала обвинения, потом давление на жалость, потом снова обвинения. И ни малейшего желания услышать его точку зрения.
— Я подумаю, Аркадий Петрович, — тихо сказал он. — До свидания.
Опустив трубку, Глеб ощутил странное облегчение. Словно увидел картину целиком, без искажений. Он больше не метался между вариантами. Он знал, что делать.
Остаток дня прошёл в сосредоточенном, почти медитативном состоянии. Он разбирал архивы, отвечал заказчикам, сводил дорожку для нового проекта, готовил ужин. Обычные дела — но с каким-то новым, обострённым ощущением каждой минуты, каждого прожитого мгновения.
*
Вечером Глеб решил выйти за продуктами — сидеть в четырёх стенах стало невыносимо. Ему нужен был свежий воздух, движение, что угодно, лишь бы вырваться из круга тяжёлых мыслей.
В подъезде он столкнулся с соседом, Виктором Степановичем, возвращавшимся с вечерней прогулки с собакой.
— Что с тобой? — участливо спросил пожилой мужчина. — Лица на тебе нет.
И неожиданно для себя Глеб рассказал. Коротко, без лишних подробностей, но рассказал всё — и про ультиматум жены, и про тестя, и про свою студию.
Виктор Степанович слушал молча, изредка кивая. Потом вдруг произнёс:
— Знаешь, мой сын через похожее прошёл. Сначала тёща переехала, потом требования сменить работу «на нормальную», потом контроль над каждым рублём, над каждым шагом. Шесть лет терпел, пока совсем в тень не превратился. Слова боялся сказать. А как ушёл — будто заново на свет родился.
— И что… что с ним теперь? — спросил Глеб.
— Живёт, — просто ответил сосед. — Работает по любимому делу, дочку растит по выходным. И, главное, сам себе хозяин. Смотрю на него — другой человек, глаза горят.
Эти слова эхом отдавались в голове Глеба весь вечер. «Сам себе хозяин». Разве не об этом он всегда, пусть и не признаваясь себе, мечтал?
Когда Вероника вернулась, он уже ждал её. Она вошла, хлопнув дверью, бросила сумку и, не разуваясь, прошла на кухню.
— Ну что, надумал? — спросила она, не глядя на него.
Глеб стоял у окна — прямой, спокойный.
— Да, — его голос звучал уверенно. — Я не отдам свою студию.
Вероника замерла, медленно поднимая на него взгляд.
— Что?
— Я сказал: студию я не отдам, — повторил он. — Это моя квартира, моё личное пространство. И я имею полное право его защищать.
Лицо Вероники исказилось.
— Тогда ты знаешь, что это значит.
— Знаю, — он кивнул. — Это значит, что ты не готова искать компромисс. Что моё мнение для тебя ничего не весит.
— Ах, теперь я во всём виновата! — она рассмеялась, но смех этот был холодным, колючим. — Мой отец остался без жилья, а ты думаешь только о своих клавишах!
— Нет, Вероника, — Глеб покачал головой. — Я думаю о том, как ты поставила меня перед фактом. О том, как ты даже не попыталась поискать другой выход. О том, как угрожаешь мне разрывом, если я не подчинюсь.
— Я не угрожаю, — процедила она. — Я ставлю точку. Либо папа переезжает к нам, либо между нами всё кончено.
— Значит, кончено, — тихо сказал Глеб.
*
Вероника застыла, явно не ожидая такого ответа.
— Что? Ты… ты серьёзно?
— Абсолютно, — он смотрел ей прямо в глаза. — Я больше не позволю решать за меня. Ни тебе, ни кому-либо ещё.
Вероника стояла, не находя слов. Потом вдруг рванулась к шкафу, начала выдёргивать оттуда свои вещи.
— Прекрасно! — она швыряла блузки, джинсы, свитера в дорожную сумку. — Просто прекрасно! Вот теперь я вижу, кто ты на самом деле! Всегда был эгоистом!
Глеб молчал, глядя, как рушится его прежняя жизнь. Странно, но боли не было. Только лёгкая грусть и… облегчение?
— Остальное заберу позже, — бросила Вероника, застёгивая молнию. — И не надейся, что я передумаю!
— Я и не надеюсь, — спокойно ответил он.
Она замерла на пороге, словно ожидая, что он бросится следом, начнёт уговаривать, извиняться. Но Глеб стоял молча, прямой и спокойный.
— Ты ещё пожалеешь, — процедила она и захлопнула за собой дверь.
Тишина, наступившая после её ухода, показалась почти осязаемой. Глеб медленно опустился на диван, прислушиваясь к себе. Внутри не было ни отчаяния, ни паники — только странное, почти невесомое чувство свободы.
*
Звонок в дверь раздался через час. Сердце предательски дрогнуло — неужели вернулась? Но на пороге стоял Денис с бутылкой красного вина.
— Вероника звонила моей жене, — пояснил он. — Сказала, что между вами всё кончено. Я подумал, тебе не помешает компания.
Они сидели на кухне, пили вино и разговаривали. Не только о Веронике — о работе, о планах, о будущем. И с каждой минутой Глеб всё отчётливее понимал: жизнь не закончилась. Она только начинается.
— Знаешь, — сказал Денис, разливая по бокалам остатки вина, — это странно, но ты выглядишь… светлее. Будто с плеч свалилась какая-то плита.
Глеб задумался. Потом кивнул.
— Наверное, так и есть. Я столько лет подстраивался, уступал, шёл на компромиссы, которые компромиссами и не были. А сегодня впервые решил за себя. И это… правильно.
— За твою свободу, — Денис поднял бокал. — И за то, чтобы ты больше никогда её не отдавал за чужое спокойствие.
Они чокнулись, и тонкий звон стекла прозвучал в тишине квартиры почти торжественно.
Через неделю позвонила Вероника. Голос её звучал неожиданно мягко.
— Глеб, может, поговорим? Я погорячилась…
Он прикрыл глаза, слушая такие знакомые интонации. Когда-то они трогали его сердце. Теперь же он слышал в них лишь привычную манипуляцию.
— Нет, Вероника. Я всё решил.
— Значит, девять лет для тебя ничего не значат? — в голосе прорезались обвиняющие нотки.
— Значат, — спокойно ответил он. — Именно поэтому я не хочу возвращаться туда, где моё мнение ничего не стоит.
— Да как ты… — она начала повышать голос, но он мягко прервал её.
— Прощай, Вероника, — и нажал отбой.
Через месяц пришли документы о разводе. Глеб подписал их без колебаний, ровным, спокойным росчерком.
Ещё через два месяца, тёплым пятничным вечером, он столкнулся с Ларисой в супермаркете возле дома. Она выглядела уставшей, с корзиной, полной полуфабрикатов. Увидев его, застыла между стеллажами.
— Глеб… привет, — на её лице отразилась смесь неловкости и удивления.
— Лариса? А ты что тут делаешь?
— Приехала к папе и Веронике на выходные, — она неуверенно улыбнулась. — Вот, ужин себе выбираю. У них там свои планы на вечер.
*
Они оба замолчали, не зная, как продолжить. Потом Лариса будто решилась.
— Слушай, может, выпьем кофе? Тут рядом неплохое место. Мы всё-таки не чужие друг другу люди.
Что-то в её глазах — искреннее раскаяние, желание объясниться — заставило Глеба согласиться.
Через полчаса они сидели в маленькой кофейне у окна. Лариса долго вертела в руках чашку, явно подбирая слова.
— Я хотела извиниться, — наконец сказала она. — За всю эту историю. За то, что папа потерял квартиру из-за моего салона. За то, что Вероника вела себя как… — она запнулась, подбирая слово.
— Как Вероника, — спокойно закончил Глеб.
— Он всё-таки переехал к ней, — продолжила Лариса. — Они сняли трёхкомнатную квартиру. Больше, чем была наша прежняя.
— Значит, могли себе это позволить, — заметил Глеб без горечи.
— Дело было не в деньгах, да? — тихо спросила Лариса. — А в контроле?
Он лишь пожал плечами.
— Теперь это уже не важно.
Они ещё немного поговорили — о её детях, о её планах перебраться в другой город, начать всё заново. Прощаясь у дверей кофейни, Лариса вдруг сказала:
— Знаешь, я, наверное, единственная в этой семье, кто тебя понимает. Ты правильно сделал.
Глеб улыбнулся и ничего не ответил. Слова были не нужны.
*
Вечером Глеб вернулся домой — в свою квартиру с высокими потолками и залитой закатным светом студией. Бросил ключи в керамическую вазочку у входа, привычным движением заварил чай в любимой кружке. За окном садилось солнце, окрашивая комнату в тёплые, золотистые тона.
Он стоял у окна, чувствуя, как внутри разливается спокойствие. В студии ждал недоделанный проект — саундтрек, в котором наконец-то стала слышна его собственная интонация, а не бесконечные уступки чужим вкусам. На столе лежала открытка от Дениса с приглашением на концерт. Жизнь продолжалась — своя, настоящая, без компромиссов, разъедающих душу изнутри.
Глеб улыбнулся собственным мыслям. Пожалуй, дед был прав. Лучше остаться одному, чем рядом с тем, кто не признаёт твоих границ. Хотя «один» — это, наверное, неточное слово. Скорее «свободен». Свободен быть собой, принимать решения, выбирать собственный путь.
Он подошёл к пианино, откинул крышку и коснулся клавиш. Первый аккорд прозвучал чисто и полно, заполняя пространство комнаты. Впервые за долгое время музыка шла изнутри, без оглядки, без опаски кому-то помешать.
И это стоило всех потерь.
