Лариса вошла в материнскую квартиру с пакетом груш и тёплым ощущением, что сегодня будет обычный спокойный вечер. Пахло жареным луком и старым ковром, тем самым, что висел тут с её детства. Она разулась, поставила пакет на тумбу и крикнула в глубину коридора привычное приветствие. Мать отозвалась из кухни, и в голосе уже звучала какая-то особая, выжидающая интонация.
— Проходи, проходи, чего встала, — сказала мать, вытирая руки о фартук. — Артёма с собой не взяла?
— Дома остался, с папой. Уроки делает, — Лариса улыбнулась и достала груши. — Вот, держи, твои любимые.
— Ой, спасибо, дочь, — мать мельком взглянула на пакет и тут же отвернулась к плите. — А я смотрю, Артём у тебя теперь с новой штукой ходит. С планшетом этим.
Лариса насторожилась, но виду не подала, села за стол. Что-то в материнском тоне ей не понравилось, какая-то слишком гладкая мягкость, под которой обычно пряталась просьба. Она привыкла к этим интонациям ещё с детства и научилась их распознавать раньше, чем звучали слова.
— Купили ему на день рождения, — спокойно ответила дочь. — Он давно мечтал.
— Дорогущий, поди, — мать поставила тарелку с супом, села напротив, подперла щёку рукой. — Тысяч тридцать?
— Мам, какая разница. Ребёнок счастлив, и хорошо.
— Да я ничего, я просто говорю, — мать вздохнула протяжно. — Вот у Тимура такого нет. Дина-то одна крутится, ей не до планшетов.
Вот оно. Она положила ложку и посмотрела матери прямо в глаза.
— И что ты хочешь сказать?
— Да ничего я не хочу, — мать вздохнула, изображая невинность. — Просто мальчик растёт без всего. Другие дети с этими гаджетами, а он смотрит на них, бедненький.
— Мам, Дина взрослая женщина. Захочет — купит сыну планшет, — дочь говорила ровно, терпеливо, как с ребёнком. — Это её забота, а не моя.
— Ну где ж она возьмёт-то, — мать поморщилась. — У тебя муж нормальный, у тебя всё есть. А у неё что? Один Роман, толку с него.
Лариса медленно выдохнула.
— Артём, если что, делится с Тимуром, — мягко сказала она. — Они вместе мультики смотрят, когда видятся. Он не жадный мальчик.
— Делится он, как же, — мать хмыкнула. — Знаю я это «делится». Подержать дал на пять минут и забрал. Ребёнку своё нужно, понимаешь? Своё!
— Так пусть сестра и купит ему своё.
Мать замолчала, поджала губы и принялась ожесточённо помешивать что-то в кастрюле, хотя там нечего было мешать. Лариса знала этот манёвр: сейчас последует тяжёлое молчание, потом тихий упрёк, а потом главное.
— Ты пойми, — начала мать через минуту. — Дети передерутся из-за этой штуки. Один потянет, другой потянет, разобьют — и привет. Лучше пусть у каждого своё будет.
— Тогда логично, чтобы каждый покупал своему ребёнку сам, — Лариса пожала плечами. — Я своему купила. Дина пусть своему купит.
— Да откуда у неё! — мать наконец развернулась. — Ты как маленькая, ей-богу. Сестра одна тянет ребёнка, а ты сидишь и считаешь, у кого сколько денег. Стыдно, Лариса.
— Стыдно? — она приподняла брови. — Мам, ты сейчас серьёзно?
— Серьёзней некуда, — мать села обратно, навалилась на стол. — Ты старшая. Ты всегда была умнее, спокойнее. Тебе ли жадничать. Купи племяннику планшет, что тебе, жалко тридцати тысяч?
И вот тут внутри Ларисы будто щёлкнул выключатель. Слово «жадничать» прозвучало так знакомо, так выученно, что она на секунду перестала слышать мать. Память сама, без спроса, вытащила из глубины старые картинки.
Тесная двушка. Она, девятилетняя, сидит над уроками, а рядом ноет трёхлетняя Дина, требует внимания. «Лариса, посмотри за сестрой, мне некогда». Всегда некогда. Всегда она — нянька, прислуга, старшая, которая должна.
Та коробка конфет в форме сердца, которую подарил ей одноклассник. Она хотела сохранить её просто для красоты, поставить на полку. Дина увидела, заныла, нажаловалась — и матери хватило двух слов: «Открой, поделись, не жадничай». Свою половину она отложила на потом, а потом нашла только фантики.
— Чего молчишь? — голос матери вернул её в настоящее.
— Думаю, — коротко ответила Лариса.
— Чего тут думать. Помоги сестре, и всё. Не разоришься.
— А ты помнишь конфеты? — вдруг спросила Лариса. — Сердечком которые. Мне в школе подарили.
— Какие ещё конфеты, — мать отмахнулась. — Ты мне тут тридцать лет назад вспоминать будешь?
— А компьютер помнишь? Один на двоих. Мне утро, ей вечер. И как она меня со стула сгоняла, даже когда я уроки не доделала.
— Господи, опять ты за своё, — мать закатила глаза. — Дети же были, что ты как не родная.
— А духи помнишь? — Лариса говорила тихо, но твёрдо. — Которые мне будущий муж подарил. Дина их вылила. Весь флакон. А ты сказала: «Купят ещё, на обиженных воду возят».
— Ну и что? — мать повысила голос. — Ну и купили же! Чего ты теперь-то ноешь?
*
— Я не ною. Я просто наконец-то поняла одну вещь. Всю жизнь у нас было «всё общее». Только общим было всегда моё. А Динино оставалось Дининым.
— Да как у тебя язык поворачивается, — мать аж привстала. — Я вас обеих растила, надрывалась! А ты мне сестру попрекаешь куском!
— Я не попрекаю. Я просто больше не хочу в эту игру играть.
В этот момент в коридоре хлопнула дверь, и в кухню влетела Дина. Лёгкая на помине, с сумкой через плечо, с растрёпанными волосами, она с ходу окинула стол взглядом, будто проверяя, что тут происходит без неё.
— О, ты тут, — бросила она Ларисе вместо приветствия. — А я как раз про тебя думала.
— Здравствуй, — спокойно сказала Лариса.
— Мам, ты ей сказала? — сестра даже не присела, нависла над столом. — Про планшет?
— Сказала, сказала, — мать закивала с готовностью. — Да только сестра твоя кобенится.
— Кобенится? — Дина резко повернулась к Ларисе, и лицо её мгновенно перекосилось. — Ты что, серьёзно? Тебе для родного племянника жалко?
— Дина, давай спокойно, — Лариса подняла ладонь.
— Какое спокойно! — Дина почти взвизгнула. — Ты со своим Артёмом носишься как с принцем, всё ему, всё для него, а мой Тимка чем хуже? Он что, не человек?!
— Человек. И у него есть мать, которая может о нём позаботиться.
— Да ты знаешь, как я живу?! — Дина швырнула сумку на стул. — Ты знаешь вообще, что у меня каждая копейка на счету?! Тебе хорошо, ты устроилась, муж у тебя, а я кручусь одна как белка!
— Ты не одна, у тебя есть Роман, — заметила Лариса.
— Роман! — Дина истерически рассмеялась. — Толку с него ноль! От него помощи как от козла молока! Я всё сама, всё на себе тащу!
*
Лариса смотрела на сестру и видела ту самую трёхлетнюю девочку, которая ныла над её конфетами. Только теперь девочке было тридцать с лишним, и ныла она громче, наглее, с уверенностью человека.
— Дина, послушай меня, — Лариса говорила медленно, через силу удерживая ровный тон. — Я не банк. Я не обязана покупать твоему сыну технику.
— Обязана! — выкрикнула Дина, и на губах у неё выступила слюна. — Ты старшая! Ты должна! Мама всегда говорила!
— Вот именно, — кивнула Лариса. — Мама всегда говорила. И вы обе всю жизнь этим пользовались.
— Чего?! — Дина задохнулась от возмущения. — Это я-то пользовалась?! Да я от тебя за всю жизнь ничего хорошего не видела! Жадина ты, всегда жадиной была!
— Дина, прекрати, — устало сказала мать, но как-то вяло, скорее для вида.
— А чего прекрати?! — сестра развернулась уже к матери. — Ты сама видишь, какая она! Сидит тут, нос воротит! У неё денег куры не клюют, а она племяннику тридцатку зажала!
— Никто ничего не зажал, — отрезала Лариса. — Это мои деньги. Я их заработала. И я сама решаю, на что их тратить.
— Твои деньги, твои деньги, — передразнила Дина. — Ишь ты, какая стала. А кто тебя нянчил, забыла? Кто тебе суп варил?
— Это ты меня нянчила? — Лариса не удержалась от горькой усмешки. — Я тебя нянчила, Дина. С самого твоего рождения. Я тебе попу вытирала, пока мама с папой на работе пропадали.
— Ой, заслуги нашла! — Дина махнула рукой. — Сестра обязана за сестрой смотреть, что тут такого!
*
— А вот это интересно, — Лариса откинулась на спинку стула. — Сестра обязана. Старшая обязана. Я всё время кому-то обязана. А мне кто-нибудь хоть раз был обязан?
— Да что ты заладила, — мать поморщилась. — Семья — это когда друг другу помогают.
— Помогают, мам, — кивнула Лариса. — Но помощь — это в обе стороны. А у нас всегда в одну. От меня — к ней. Всегда.
— Потому что у тебя есть, а у неё нет! — мать снова взялась за своё. — Это же логично! У кого больше, тот делится!
— А если я не хочу делиться насильно? — спросила Лариса. — Если я хочу сама решать, когда и с кем мне делиться?
— Тогда ты не сестра! — выпалила Дина. — Тогда ты чужая! Бессердечная!
Лариса замолчала на секунду. Слово «чужая» неожиданно не задело её, а наоборот — принесло странное облегчение. Будто кто-то наконец назвал вещи своими именами.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Пусть чужая.
— Чего? — Дина опешила.
— Чужая так чужая, — повторила Лариса спокойно. — Раз я хорошая, только когда плачу, то мне больше не нужно быть хорошей.
— Лариса, ты чего несёшь, — мать растерянно заморгала.
— Я несу то, что должна была сказать лет двадцать назад, — Лариса встала из-за стола. — Я больше не буду никому ничего «должна». Ни планшетов, ни конфет, ни духов, ни своего терпения.
*
— Сядь! — рявкнула Дина. — Ты куда собралась?! Мы не договорили!
— Мы договорили, — Лариса начала собирать вещи. — Точнее, я договорила.
— Ах ты ж! — Дина задохнулась. — Да ты пожалеешь ещё! Будешь локти кусать! Когда тебе помощь понадобится — никто не подаст!
— Дина, мне от тебя помощь и так никогда не светила, — усмехнулась Лариса. — Так что я ничего не теряю.
— Мам, ты слышишь, что она говорит?! — Дина обернулась к матери, ища поддержки. — Слышишь, как она с нами?!
— Лариса, ну нельзя же так, — мать заломила руки. — Мы же семья. Сестра родная. Неужели тридцать тысяч дороже сестры?
— А вот это самый честный вопрос за вечер, — Лариса остановилась в дверях. — Только ты его неправильно задаёшь, мам. Не «тридцать тысяч дороже сестры». А «почему сестра становится сестрой только тогда, когда речь о тридцати тысячах».
— Не умничай! — взвилась Дина. — Развела тут философию! Жмотина обыкновенная, вот ты кто!
— Может быть, — Лариса спокойно надела куртку. — Но эта жмотина больше не приедет с грушами. И планшетов не привезёт. И денег не даст. Ни разу. Ни кому.
— И не надо! — Дина топнула ногой. — Обойдёмся! Без тебя проживём!
— Вот и хорошо, — кивнула Лариса. — Наконец-то.
*
Она вышла в коридор, чувствуя за спиной два горящих взгляда. Мать что-то причитала вполголоса, Дина шипела, но Лариса уже не разбирала слов. Они слились в один знакомый фоновый гул, который сопровождал её всю жизнь.
— Лариса! — крикнула мать вслед. — Вернись! Куда ты на ночь глядя!
— Домой, мам, — ответила она. — К своему мужу. К своему сыну. К своей жизни.
— А мы?! — простонала Дина из кухни. — А нам что делать?!
— То же, что и я делала всю жизнь, — Лариса взялась за ручку двери. — Справляться самим.
Она вышла на лестничную площадку и тихо прикрыла за собой дверь. Внутри ещё что-то кричали, что-то падало, кажется, Дина в сердцах толкнула стул. Но всё это было уже за дверью, за чертой, по ту сторону.
*
На улице было холодно и тихо. Лариса шла к остановке и чувствовала не вину, а пустоту — лёгкую, чистую, почти приятную.
Телефон завибрировал. Сообщение от матери: «Ты разбила мне сердце. Дина рыдает. Думала, ты лучше». Лариса прочитала, усмехнулась и убрала телефон в карман.
Потом достала снова, перечитала и не стала отвечать. Не оправдывалась, не объясняла, не извинялась. Просто шла дальше.
Дома её ждал тёплый свет в окнах. Артём, наверное, уже доделал уроки и теперь сидел со своим планшетом, тем самым, из-за которого разгорелся весь сыр-бор. Лариса вдруг поняла, что больше никогда не позволит, чтобы у её ребёнка отнимали его «своё» под лозунгом «делиться надо».
— Делиться надо, — пробормотала она себе под нос и тихо засмеялась. — Надо. Только сначала научите этому тех, кто всю жизнь только брал.
Она подошла к своему подъезду, набрала код и вошла. Дверь за ней закрылась мягко. Просто закрылась.
