Три года не красила стены в прихожей. Серая полоса у выключателя — след от Сашиной ладони. Он всегда упирался рукой, стаскивая ботинки. Говорил: «Зачем тебе каждый раз мыть, это просто стена». Теперь стена просто стена, а полоса осталась.
Квартира от бабушки. Трёхкомнатная, Петроградская сторона, лепнина, которую бабушка называла «потолочным кружевом» и чистила зубным порошком, чтобы сияло. Саша въехал на третий месяц — один чемодан, гитара. Через семь лет, когда развелись, чемодан превратился в микроавтобус: синтезатор, стойка, комбик, три акустические системы. Вывозил молча, не глядя. Я сидела в бабушкином кресле, смотрела, как исчезают провода, пульты, коробки с винилом. Квартира расширялась, дышала свободнее, а у меня — давило рёбра.
Развод — быстро. Без детей, без общего бизнеса, без битв за имущество. Квартира моя, ипотеки нет. Спасибо бабушке. Саша забрал технику, велосипед, половину книг. Половину книг — он так решил. Достал с полок всё, что покупал сам, упаковал. Я не спорила. На опустевших местах осталась пыль. Не вытирала полгода.
После развода — редкие сообщения. Поздравление с днём рождения, смайлик. «Не приходили письма на старый адрес?» Один раз позвонил ночью пьяный: «Ты единственный человек, который меня понимает». Я положила трубку и проспала до утра. Без снов.
О Лене узнала через год. Общие знакомые: молодая, двадцать четыре, учится на дизайнера, розовые волосы, веганские шлёпанцы. Саша помолодел, бросил курить, бегает по утрам. Я кивала, прижимая телефон плечом к уху, — мыла бабушкину люстру. Хрустальные подвески звенели. «Счастлива за него», — сказала я и первая отключилась.
Работа: издательство, вычитка. Чужие тексты о любви, смерти, успехе, правильном дыхании, токсичных партнёрах. Токсичные партнёры — зарплата дважды в месяц. В перерывах гуляла по Карповке, кормила уток, думала завести кота. Не завела. Тишина в квартире — сначала душила, потом стала союзником. Утренняя тишина, солнечная полоса на паркете. Вечерняя — гул воды в трубах. Ночная — слышно, как оседает дом. Бабушка говорила: «Старые дома дышат, Ляля, они живые». Меня зовут Ольга. Лялей была мама. Бабушка к старости путала имена. Я не поправляла.
Лена позвонила в дверь в субботу утром. Открыла — на площадке девушка с пепельным каре, в бежевом пальто ценой в три моих зарплаты. Никаких розовых волос. Шлёпанцев тоже. Замшевые ботильоны, тонкий каблук. Лицо спокойное, сытое.
— Ольга? — спросила, хотя явно знала. — Я Лена. Можно?
В прихожей огляделась. Обои в цветочек, вешалка, три моих пальто. Сашиной куртки нет три года. Но Лена искала её глазами.
— Чай? Кофе? — спросила я.
— Воду.
Села на край стула в гостиной. Сумка на коленях — маленькая, лакированная. Достала папку.
— Я о квартире поговорить.
Окно приоткрыто, с улиты — сырость, тополиные почки. Где-то далеко собака.
— О какой квартире? — уточнила я.
— Об этой. — Обвела рукой стены, лепнину, полки. — Саша считает, её надо было делить при разводе. Он не поднимал вопрос, потому что… был в расстроенных чувствах.
«В расстроенных чувствах» — чужая формулировка. Так адвокаты инструктируют. Или репетируют перед зеркалом.
— Саша здесь не живёт три года. Квартира по наследству от бабушки. Это в документах. Твой юрист должен был объяснить.
Лена улыбнулась. Улыбка вышла тёплая, стоматологическая. «Будет немного больно».
— Дело не в юридической стороне. В справедливости. Саша вложил в эту квартиру семь лет жизни. Делал ремонт. Покупал мебель.
Я посмотрела на диван. Купила на первый аванс за книгу про токсичные отношения и как из них выходить. Саша лежал на этом диване, говорил: психология для домохозяек. Потом шёл на кухню, оставлял открытой дверцу шкафа. Я закрывала. Он открывал снова. Семь лет я закрывала, он открывал. Весь брак — эта пантомима.
— Саша покрасил стены в коридоре, — сказала я. — Один раз. И повесил три полки. Две упали.
Улыбка исчезла.
— Ты не понимаешь. Мы планируем семью. Ребёнка. Нам нужна эта квартира. У тебя три комнаты, ты одна. Зачем тебе столько пространства?
«Зачем тебе столько пространства» — с искренним недоумением. Будто пространство — бензин, который я жгу вхолостую.
— Это мой дом, — ответила я.
Лена открыла папку. Кадастровая стоимость, план, расчёты.
— Мы предлагаем компенсацию. Саша готов выплатить долю, если продашь квартиру и разделим деньги.
— Или?
— Суд. Есть свидетельства, что Саша вкладывал средства. Чеки, выписки. Адвокат говорит, перспективы хорошие.
Собака за окном замолчала. Тишина плотная, можно трогать.
Я встала, подошла к окну. Карповка блестела. По набережной бежал кто-то в красной ветровке. Утки спали на воде, клювы под крыло.
— Лена, — сказала я, не оборачиваясь. — Сколько тебе лет?
— Двадцать пять.
— Мне тридцать семь. В твоём возрасте я уже жила здесь с Сашей. Он тогда не бегал. Лежал на диване, искал себя. Четыре года искал. Я сменила две работы, выплатила его кредит за синтезатор, научилась вызывать сантехника. Знаешь, кого Саша вызывал, когда прорывало трубу?
Молчание.
— Меня. Звонил: «Оль, тут вода». Я ехала через весь город. Он не знал, где вентиль.
— Он изменился.
— Конечно. Теперь у него ты. И квартирный вопрос решаешь уже ты. А он, видимо, бегает.
Лена поджала губы. Папка на коленях дрогнула.
— Ты просто завидуешь. У тебя никого нет.
У меня есть работа. Карповка, утки, бабушкина люстра, тишина. Утро субботы, когда никто не открывает дверцу шкафа. Но Лене не понять. Для неё «никого нет» — это отсутствие мужика. Для меня «никого нет» — просыпаешься и не знаешь, чего хочешь на завтрак. Потому что привыкла хотеть того же, что и он.
— Дам тебе совет, — сказала я. — Бесплатный.
Лена напряглась.
— Не записывай эту квартиру на себя.
Моргнула.
— Что?
— Поборетесь, отсудите. Может, выиграете. Но когда будешь оформлять — не пиши на своё имя. Оставь на Саше. Или на его маме.
— Почему?
Я села в бабушкино кресло. Пружины скрипнули.
— Потому что однажды он от тебя уйдёт. Через три года или семь. К девочке с розовыми волосами. Или просто потому, что ты перестанешь решать его вопросы. Станешь неудобной. И окажешься там же, где я сейчас. Только квартира не твоя. И бабушкиной лепнины на потолке не будет. У тебя вообще ничего не будет. Потому что всё, что ты делаешь, — для него. Не для себя.
Тишина в прихожей. Лена встала. Папка соскользнула, бумаги рассыпались по паркету — план, расчёты, статьи. Не подняла. Пошла к двери.
— Ты это из злости, — бросила, взявшись за ручку.
— Из опыта. Разница есть.
Хлопнула дверью. Я осталась в кресле. Бумаги на полу. Солнечный квадрат из окна медленно полз к ним. Через полчаса накрыл лист с кадастровой стоимостью. Цифры нагрелись, не изменились.
Вечером подобрала бумаги, сложила в папку, убрала на полку. Звонить Саше — какой смысл. Может, он не в курсе. Может, в курсе. Неважно. Вентиль в ванной теперь крутит она.
Взяла тряпку, подошла к стене. Серая полоса у выключателя — старый шрам. Можно закрасить. Можно оставить. В старых домах у каждой трещины история. Не все нужно стирать.
Провела тряпкой. Полоса осталась.
Через месяц от знакомых: Лена ушла от Саши. Не к другому. Просто ушла — сняла студию на Васильевском, увезла замшевые ботильоны. Саша звонил дважды. Я не брала. Потом написала: «Вентиль под раковиной, крутить влево». Ответа не было.
В субботу утром красила стены в прихожей. Серая полоса ушла под первый слой. Но я знаю — она там. Под краской, под штукатуркой, под слоем лет. Невидимая, настоящая. Как всё, что носим в себе, не показывая.
Бабушкина люстра звенела от сквозняка. Я стояла с кистью в руке. Дом снова мой. Целиком. Каждая дверца, каждый вентиль, каждая пылинка на полках.
Завтракать буду тем, что выберу сама.
