– Я не могу больше жить с пенсионеркой, – заявил Игорь, застёгивая куртку в прихожей. Чемодан уже стоял у двери, собранный заранее, пока я была на работе. Я держала в руках его чашку – ту самую, с отколотым краем, из которой он пил чай тридцать лет подряд. Рука не дрогнула.
– Мы ровесники, Игорь. Обоим по пятьдесят пять.
– Вот именно, – он даже не обернулся, будто разговаривал с вешалкой в прихожей, а не со мной. – А я ещё хочу пожить. Не досиживать вечера перед телевизором с пледом на коленях.
Я поставила чашку на полку. Осторожно, чтобы не звякнула.
– С каких пор ты стал так говорить про меня? – спросила я. Голос прозвучал спокойнее, чем я ожидала от себя самой.
– С тех пор как понял, что жизнь одна, – ответил он и наконец посмотрел мне в глаза. – Марин, ты пойми, я не тебя виню. Просто рядом с тобой я чувствую себя уже пенсионером. А хочется ещё пожить нормально.
Дверь хлопнула тихо, без театральности. Как будто вышел за хлебом, а не из тридцатилетнего брака.
Первые недели я приходила в студию раньше обычного и уходила позже. Работа спасала – цветы не спрашивают, кто с кем развёлся, им нужна вода и правильный свет.
Через четыре месяца он привёл в кафе на нейтральной территории Кристину – представить дочери и заодно мне, потому что документы на развод требовали моей подписи. Кристине было двадцать девять. Она листала меню, не поднимая глаз, короткими движениями, будто искала там что-то важное, а Игорь смотрел на неё так, будто открыл нефтяное месторождение.
– Марина, ты пойми, – сказал он тогда, – дело не в возрасте. Просто с тобой я как будто уже вышел на пенсию. А с ней – снова тридцать.
Я подписала бумаги. Тридцать лет брака уместились в четыре подписи внизу трёх листов.
А через месяц после свадьбы – их свадьбы, не моей – Кристина позвонила сама.
– Марина Викторовна, мне сказали, у вас лучшая студия оформления в городе. Мы с девочками ищем декоратора на мою свадьбу с Игорем. Вы бы не могли… по старой памяти?
Голос был вежливый, чуть заискивающий, с той интонацией, с которой обычно просят об одолжении. Я держала телефон и смотрела на витрину студии – пятнадцать лет я собирала эти стеллажи, эти вазы, эту репутацию, по кирпичику, без чьей-либо помощи. Пятнадцать лет – это не просто цифра в трудовой книжке. Это тысячи заказов, сотни бессонных ночей перед чужими торжествами, и ни разу я не подводила клиента.
За окном студии проехал грузовик с доставкой, стёкла тихо дрогнули. Я почти собиралась положить трубку.
– Сколько у вас в бюджете? – спросила я ровно.
– Ну, Игорь сказал, вы же нам не чужие. Может, тысяч сорок?
Рыночная цена такого оформления – девяносто пять тысяч. Я знала это лучше, чем таблицу умножения, потому что сама её составляла год за годом. Сорок тысяч – это цена одной свадьбы под откровенный убыток, работа студии в минус, лишь бы Игорь потом не рассказывал знакомым, что бывшая жена мелочная и злопамятная.
– Хорошо, – сказала я. – Сделаю за сорок.
Я не знаю до сих пор, зачем согласилась. Ведь могла отказать сразу, без объяснений. Может, потому что тридцать лет привыкла быть удобной. Может, хотела посмотреть на неё вблизи – на женщину, ради которой муж назвал меня пенсионеркой.
Кристина оказалась милой. Немного пустой, но милой – спрашивала про пионы, уточняла оттенок скатертей, благодарила три раза за один разговор. Гостей было немного, человек тридцать, зал украшали цветами по моему эскизу, и все хвалили работу, не подозревая, что декоратор – та самая бывшая жена.
Я работала на этой свадьбе с раннего утра, расставляла композиции, поправляла ленты, следила, чтобы арка не покосилась на ветру от кондиционера. Руки делали привычную работу, а голова оставалась пустой, будто отключилась от происходящего сама. Игорь весь день ходил мимо меня с видом человека, который наконец-то всё сделал правильно.
– Спасибо, Марина, – сказал он в конце, забирая последнюю коробку с остатками декора. – Ты умеешь держать лицо. Это в тебе всегда было хорошее.
Я улыбнулась и промолчала. Хотелось сказать что-то в ответ, но слова застряли где-то в горле, тугим комком. А внутри что-то тонкое и звонкое, вроде струны, натянулось ещё на один виток.
* * *
Осенью Игорь позвонил снова – уже не по поводу цветов. Было воскресенье, я как раз собирала букет для клиентки, и телефон зазвонил прямо посреди работы с проволокой.
– Марин, слушай, неловко просить, но больше не к кому. Мы с Кристиной квартиру снимаем, хотим первый взнос за свою внести, не хватает трёхсот сорока тысяч. Отдам через три месяца, максимум, я уже почти договорился насчёт премии на работе.
Я отложила ножницы. За окном шёл дождь, капли стучали по подоконнику ровно, как метроном.
– Ты сейчас серьёзно у меня просишь деньги на квартиру с новой женой? – спросила я, и голос всё-таки дрогнул на последнем слове.
– Марин, ну а к кому мне ещё идти? У родителей нет, у друзей своих проблем хватает. Ты же меня знаешь тридцать лет, я всегда возвращал.
Тридцать лет назад я бы не задумалась. И даже сейчас, судя по всему, привычка оказалась сильнее обиды: я перевела деньги в тот же вечер, по номеру телефона, без расписки – всё-таки не чужой человек, отец моей дочери.
Кристина была рядом, когда он звонил, – я слышала её голос фоном: «Скажи спасибо, скажи, что мы вернём быстро». Игорь тут же добавил в трубку:
– Кристина говорит спасибо. Мы правда вернём, я же обещаю.
Три месяца прошли. Потом ещё два. К ноябрю я написала аккуратное сообщение – без упрёков, просто напоминание. Ответ пришёл через два дня: «Помню, сейчас трудный период, чуть позже». Я перечитала это сообщение раза три, ища между строк хоть какую-то дату, но её там не было.
В студии в те недели работы прибавилось – начался сезон новогодних заказов, гирлянды, венки, ёлочные композиции для офисов. Я с головой уходила в дела, и мысль про долг всплывала только по вечерам, когда становилось тихо.
К декабрю Вика, дочь, позвонила из своего города – коротко, между делом:
– Мам, пап говорил, ты ему помогла с квартирой. Молодец, что не жадничаешь.
– Помогла, – ответила я. – Пока без возврата.
– Вернёт, – сказала Вика без особой уверенности и тут же сменила тему.
Я не звонила Игорю сама. Не писала повторно. Просто вела студию дальше, брала заказы, считала цветы и деньги – только уже не его. Долг лежал где-то на дне памяти тяжёлым камнем, но я не доставала его напоказ. Ждала момента, когда он сам про него вспомнит.
Момент настал в начале марта.
* * *
Позвонил Игорь в среду вечером, голос был бодрый, почти праздничный, будто ничего между нами не произошло за последние одиннадцать месяцев.
– Марин, у меня к тебе просьба, срочная. У Кристининой подруги Насти свадьба в субботу, оформителя подвели в последний момент, представляешь? Ты бы не могла выручить? Ты же лучшая в городе, я всем так и говорю.
Я стояла на кухне, держала телефон плечом, и рука тут же потянулась выключить плиту, будто тело уже готовилось к разговору посерьёзнее, чем ужин.
– В субботу, – повторила я. – Сегодня среда.
– Ну да, два дня всего. Настя переживает страшно, у неё там весь план сорвался. А ты же нас уже выручала один раз, ты умеешь.
В трубке послышался голос Кристины, приглушённый, но разборчивый: – Скажи ей, что мы заплатим, сколько сможем, только пусть уже соглашается, время же уходит.
Я стояла посреди студии, между стеллажами с проволокой и лентами, и чувствовала, как затылок наливается тяжестью. Два дня на банкет такого масштаба – это заказ поставщиков ночью, это сборка каркасов без сна, это все силы студии брошены на чужую свадьбу без предупреждения.
– Игорь, – сказала я, – а долг ты помнишь? Триста сорок тысяч, март прошлого года.
Пауза в трубке была долгой, будто он забыл, что я вообще умею считать.
– Марин, ну при чём тут это сейчас. Тут человеку плохо, свадьба горит.
– При том, что ты просишь бесплатно поработать два дня без сна, – ответила я, – а деньги, которые я тебе дала на квартиру, ты не вернул уже одиннадцать месяцев.
– Ты серьёзно сейчас будешь считать? – голос у него стал резче. – Марин, я думал, ты выше этого.
Руки у меня похолодели, а внутри всё сжалось в тугой узел. Я слышала, как где-то на фоне Кристина торопливо повторяла: «Ну реши уже вопрос, у меня подруга плачет».
– Дай мне подумать до завтра, – сказала я и первой положила трубку.
Руки всё ещё были холодными, когда я поставила чайник и забыла его включить. Стояла на кухне, смотрела в тёмное окно и слушала, как где-то за стеной сосед включил телевизор.
Ночь я не спала. Лежала и вспоминала ту чашку в прихожей, ту фразу про пенсионерку, тот банкет за сорок тысяч, тот перевод на триста сорок без расписки. Каждая цифра всплывала отдельно, ровно, как строчка в бухгалтерской книге, которую я вела не умом, а собственной кожей.
Под утро я всё-таки поняла одну простую вещь: раньше я соглашалась, потому что боялась выглядеть мелочной. Теперь мне было всё равно, как я выгляжу в глазах Игоря и его новой жены.
* * *
Утром я позвонила сама. Голос был спокойный, без дрожи.
– Игорь, я не буду делать оформление в субботу.
– Марин, ты что, серьёзно нас подводишь? Люди же рассчитывают.
– Люди рассчитывали и на возврат долга, – сказала я. – Три месяца ты обещал, прошло одиннадцать. Я делала вам свадьбу за сорок тысяч при цене в девяносто пять, потому что ты попросил по-родственному. Теперь ты просишь бесплатно и за два дня. Хватит.
– Так ты из-за денег теперь всё меришь? – он почти кричал. – Раньше ты не была такой.
– Раньше ты не был мужем, который бросает жену со словами про пенсию, а потом занимает у неё же деньги, – ответила я. Голос не дрогнул ни разу. – Найди другого декоратора, Игорь. Их в городе достаточно.
Он замолчал. Потом сказал тихо, будто самому себе:
– Не ожидал от тебя такого.
– Я тоже кое-чего не ожидала, – ответила я и положила трубку.
Тишина в студии стояла плотная, будто вата, и в этой тишине было слышно, как капает вода из крана в подсобке. Я села на стул у окна и почувствовала, как плечи медленно опускаются, точно с них сняли невидимый груз. Руки перестали быть холодными.
За окном мимо студии шли люди с пакетами, обычная среда, будто ничего важного в моей жизни только что не произошло. Я налила себе чай – тот самый, из чашки, которую забрала после развода, потому что Игорь про неё даже не вспомнил.
Вечером позвонила Вика. – Мам, пап в бешенстве, говорит, ты его подставила перед Настей.
– Я никого не подставляла, – сказала я. – Я просто перестала быть бесплатной.
Вика помолчала, потом хмыкнула в трубку – не осуждающе, скорее удивлённо: – Даже не знаю, что сказать. Ты никогда так резко не поступала.
Мы поговорили ещё немного, ни о чём – о её работе, о погоде у неё в городе. Но конфликт этот разговор точно не закрыл, только отодвинул на вечер.
Крючок остался висеть в воздухе: свадьба Насти была уже завтра, а декоратора для неё так и не нашлось.
* * *
Прошло три месяца. Долг Игорь так и не вернул – ни рубля, ни звонка на эту тему. Свадьбу подруги Кристины в итоге оформляли своими силами, второпях, шариками из ближайшего супермаркета, как рассказала мне позже одна из общих знакомых.
Кристина, говорят, теперь называет меня в компании «той самой бывшей, у которой характер испортился с возрастом». Игорь со мной не разговаривает вовсе, только изредка передаёт что-то через дочь.
А я сплю спокойно. Впервые за тридцать лет – без чужих просьб в голове перед сном.
Перегнула я, отказав в помощи за два дня до чужой свадьбы? Или имела полное право – после того, как мне не вернули триста сорок тысяч и так и не дождалась ни капли той же вежливости в ответ?
