Звонок шпильки по паркету резал слух каждый раз, когда Инна переступала порог гостиной. Она не разувалась — принципиально, с первого дня, как въехала сюда со всем своим семейством.
Надежда стояла в прихожей, сжимая в кармане ключи. Железо въедалось в ладонь, оставляя холодный полукруглый след.
— Надя, ты бы хоть предупреждала, — Инна бросила на консоль пакетик с орехами, даже не повернув головы. — У меня борщ на плите, бульон сбежит. Мы не ждали.
— Это моя квартира, Инн.
— Ну начинается, — золовка вздохнула, достала из сумки зеркальце и провела по губам помадой цвета спелой вишни. — Мы же договаривались: ты звонишь перед приходом. Вдруг Вадим не одет? Или девчонки спят? Мы же не чужие люди, чтобы так влетать.
Они жили здесь четвёртый месяц. У Вадима сгорел бизнес — подвёл поставщик, оставил с миллионными долгами. Надежда сама предложила ключи. Двушка на Академической досталась ей от бабушки: потолки три метра, дубовый паркет, тихий двор с липами. Квартира ждала ремонта, но жить в ней можно было с полным комфортом. Ни копейки за аренду, только коммуналка по счётчикам. «Выровняетесь — съедете», — сказала тогда Надежда брату. Вадим обнял её так, что хрустнули рёбра. Инна промолчала, лишь внимательно осмотрела лепнину под розеткой на потолке.
Надежда прошла на кухню. На подоконнике ровным рядом выстроились стеклянные банки из-под детского питания. В них Инна укореняла отростки герани, выломанные из горшков в подъезде. Корни ползли сквозь мутную воду, переплетались в плотные белые узлы.
— Вадим где? — Надежда положила ключи на обеденный стол, накрытый чужой клеёнкой в мелкий горошек.
— На собеседовании. Наконец-то нормальный вариант, не эта твоя шарашка с холодными звонками, куда ты его пихала.
Надежда не стала напоминать, что контора принадлежала её мужу и давала стабильный оклад. Она подошла к холодильнику, взяла из графина стакан воды. Вода отдавала водопроводом — фильтр, купленный два месяца назад, так никто и не поменял. Картридж потемнел, пошёл рыжим налетом.
— Счёт за электричество пришёл, — произнесла Надежда. — Восемь тысяч. Вы обогреватель не выключаете?
— Девочкам холодно, Надя, — Инна вышла из ванны, вытирая руки полотенцем. Полотенце взяла из Надеждиного свадебного набора, длинный махровый ворс уже сбился в жесткие катышки. — Из окон сифонит страшно. Старые рамы надо менять. Мы бы сами сделали, да денег сама знаешь сколько. Взяла бы из депозита, всё равно без дела лежат.
Под «депозитом» Инна имела в виду сбережения Надежды от продажи дачи. Откуда она о них узнала, Надежда не спрашивала — Вадим никогда не умел держать язык за зубами.
Из детской выбежала младшая, восьмилетняя Соня. Пронеслась мимо, едва не сбила Надежду, и скользнула в зал. За ней потянулся густой запах дешевого лака для волос.
— Соня, не бегай по паркету в уличной обуви, — откликнулась Надежда.
— Ой, Надь, ну не начинай, — поморщилась Инна и убрала со стола банки с геранью. — Ребёнок дома. Ей на цыпочках ходить? Паркет твой до нас ещё дышал через раз, его всё равно циклевать надо.
Надежда молча допила воду, вымыла стакан и поставила на сушилку. В углу возле раковины скопилась посуда — жирная сковорода, тарелки с засохшей гречкой. На столе лежала открытая пачка бумажных салфеток.
Надежда вытащила салфетку, вытерла капли со столешницы, и пальцы зацепили плотный прямоугольник под клеёнкой.
Там лежал блокнот в твёрдой обложке, обтянутый серым льном. Инна вела в нём записи — кулинарные рецепты, списки покупок, заметки. Страница открытого блокнота пестрила размашистыми карандашными строками.
Надежда не собиралась читать. Хотела просто отодвинуть его от края, чтобы не залить водой. Но взгляд зацепился за знакомую фамилию.
«Надька опять звонила. Спрашивает про квитанции. Боже, какая мещанка. Вцепилась в свои тридцать метров, будто это Версаль. Сидит на своих бабках и думает, что благодетельница. В квартире воняет старьём, дышать нечем, а она ещё указывает, куда нам обогреватель ставить. Вадик из-за её подачек вообще мужиком быть перестал, привык, что сестричка подстелет. Надо выжимать из неё максимум, пока не догадалась ремонт заставить делать. Пусть сама платит за свои развалины».
Чуть ниже, мелким и размашистым почерком Вадима:
«Продавать надо эту конуру. Если оформлять дарственную на меня, налог не возьмут. Поговорю с ней на выходных. Поплачусь про долги, она размякнет».
Надежда стояла не шелохнувшись. На кухне зашипел капающий на конфорку бульон. Запах варёного лука и укропа мгновенно заполнил пространство, стал плотным, почти осязаемым.
Корни герани в банке казались сплетением слепых белых червей. Они жадно пили мутную воду, заполняли всё стекло, вытесняли воздух.
Инна вошла на кухню, на ходу поправляя причёску:
— Ты чего застыла? Бульон сейчас сбежит!
Она шагнула к плите и протянула руку к ручке газа.
Надежда опустила салфетку. Взяла блокнот со стола, перевернула обложкой вверх и положила на середину столешницы.
— Что это? — Инна прищурилась, глядя на серый лень.
— Твои мысли, — сказала Надежда. Голос прозвучал сухо, без вибрации, будто она зачитывала сводку погоды. — И Вадима.
Инна замерла. Глаза сузились, по лицу пробежала тень, но тут же сменилась привычным выражением лёгкой досады. Она дернула плечом, потянулась за полотенцем.
— А, ты про это… Надь, ну ты же взрослый человек. Мало ли что на эмоциях напишешь. Вадик издёргался весь с этими долгами, я тоже на пределе. Легко жить в чужом доме и каждую копейку считать? Ты придешь, слюни распустишь про помощь, а сама каждый киловатт считаешь. Нам тяжело, понимаешь?
Она говорила быстро, привычно перехватывала инициативу, заполняла собой кухню:
— Мы тут как приживалы. Ты заходишь без стука, смотришь так, будто мы тебе обязаны по гроб жизни. Да, написали. Потому что кипит всё! Ты же сама нас в этакую кабалу загоняешь своей святостью. «Живите, родные!» А потом каждые три дня над душой стоишь.
Из коридора донёсся звук ключа в замке. Дверь хлопнула.
— Инн, я дома! — Вадим бросил сумку на пол. — Представляешь, этот гад даже разговаривать не стал…
Он вошёл на кухню, на ходу снимая пиджак, и осёкся.
Надежда стояла у окна. В руках всё так же держала ключи от квартиры. Железный брелок тихо звякал при каждом движении пальцев.
— О, Надь… А ты чего без звонка? — Вадим собрался, натянул мягкую виноватую улыбку. — Мы тут как раз про тебя говорили. Слушай, надо кое-что обсудить по поводу долгов. Там приставы опять…
— Надя читала твой блокнот, — отрезала Инна. Она стояла у плиты со сложенными на груди руками и смотрела на мужа с вызовом. — Всё, Вадик. Маски сброшены.
Вадим застыл. Лицо потеряло форму, стало дряблым, как незастывшее желе.
— Надь… Ты чего? Это просто… Мы обсуждали варианты. Понимаешь, в каком я положении? Мне коллекторы проходу не дают! А у тебя эта квартира просто стоит! Тебе жалко для родного брата?
Он сделал шаг, протянул руку, собираясь обнять её за плечи. Этот жест всегда срабатывал. С самого детства, когда он разбивал её игрушки или впутывался в драки, он обнимал её именно так — чуть сверху, давя весом.
Надежда отступила. Спина упёрлась в холодный подоконник. Банка с геранью качнулась, мутная вода плеснула на пластик.
— Не трогай меня.
— Надя, ну не будь дурой! — голос Вадима изменился. Исчезла мягкость, прорезался раздражённый, хамский тон человека, застигнутого за кражей. — Мы семья или кто? Ты живешь в своём трёхкомнатном хороме с мужем, у вас всё есть! А я с детьми должен по съёмным углам скитаться? Тебе эти метры легко достались, бабушка всё тебе отписала, а мне — шиш! Понимаешь, как это несправедливо?
Инна подхватила:
— Вот именно! Ты сидишь на куче денег и еще смеешь нам морали читать про счётчики! Да мы тебе спасибо должны сказать за то, что квартира не пустует, пока ты свои амбиции тешишь!
Надежда смотрела на них: на брата с покрасневшим от злости лицом, на Инну с ярко-вишневыми губами, на разбухшую от сырости клеёнку. Они выглядели абсолютно убеждёнными в своей правоте. В их мире она действительно была виновата — тем, что имела, тем, что дала, тем, что позволила им переступить порог.
Никакой обиды не осталось. Внутри образовалась звенящая, чистая пустота, в которой чётко и ясно прорисовывалась каждая деталь.
Надежда подошла к столу, взяла стакан и вылила остатки воды прямо в банку с геранью. Вода поднялась до самого края, закрывая мутные белые корни.
— А ну пошли вон из квартиры.
Вадим поперхнулся воздухом:
— Чего?
— А ну пошли вон из квартиры, — повторила Надежда. Голос не поднялся ни на тон. Он прозвучал плотно, как удар дубовой двери. — Чтобы через два часа вас здесь не было.
— Ты с ума сошла?! — взвизгнула Инна. — Куда мы пойдем? Ночь на дворе! У нас дети!
— Два часа, — Надежда вытащила из кармана телефон, положила его на стол рядом с блокнотом. — В шесть часов я вызываю полицию и меняю замки. Вещи, которые не успеете собрать, выставлю на лестничную площадку.
— Надя, ты не сделаешь этого, — Вадим снова попытался включить родственный тон, но губы дрожали. — Я твой брат.
— Ты написал, что эту квартиру надо у меня отжать, — Надежда посмотрела ему прямо в глаза. Вадим отвёл взгляд первым. — Ты не брат. Ты квартирант, который задолжал за проживание.
Она развернулась и пошла к выходу.
— Ты пожалеешь! — летело спину из кухни. Голос Инны сорвался на фальцет. — Ты останешься одна! Никто к тебе больше не придет! Сухарь! Тварь эгоистичная!
Надежда шла по коридору. В детской тихо играл планшет — девочки смотрели мультики. На вешалке висело её старое пальто, которое Инна без спроса надевала в магазин.
Надежда сняла пальто с крючка, перекинула через руку, вышла на лестничную клетку и притянула за собой массивную дубовую дверь. Замок щелкнул — один раз, второй.
Надежда спустилась на три ступени, остановилась и достала из сумки телефон. Набрала номер слесаря из управляющей компании:
— Здравствуйте. Мне нужно сменить личинку замка. Сегодня. Через полтора часа. Да, плачу по двойному тарифу.
Она вышла из подъезда. На улице пахло липовым цветом и сырым асфальтом. Надежда села на скамейку, положив пальто на колени. Из окна второго этажа уже доносился шум — грохот выдвигаемых ящиков, крики Инны, плач младшей девочки.
Надежда достала из кармана ключи, покрутила их в пальцах и разжала ладонь. Тяжёлая связка с глухим звуком упала в густую, нестриженую траву у цоколя.
