– Выписывайся до конца месяца. Мы квартиру продаем, – будничным тоном произнесла мама, стягивая в коридоре тесные туфли и аккуратно ставя их на коврик. – Паше срочно деньги на бизнес нужны.
Я как раз переворачивала сырники. Масло на чугунной сковородке недовольно зашипело, когда на него упала капля воды с мокрой лопатки. Запахло ванилью и слегка подгоревшим творогом.
– В смысле – продаем? – я убавила огонь и выглянула в коридор.
Из-за маминой спины вынырнул мой двадцативосьмилетний брат. На Паше было модное худи, новые кроссовки и выражение лица человека, который в шаге от списка Forbes.
Он уверенно прошел на мою кухню, открыл холодильник и достал бутылку минералки, даже не спросив разрешения.
– Ну как в смысле? Квартира-то на меня оформлена, – мама прошла следом и по-хозяйски провела пальцем по столешнице. – Риелтор уже приходила, оценила. На следующей неделе будут показы. Ты вещички потихоньку собирай. Можешь пока студию снять в рядом, тебе одной много ли надо?
Я вытерла руки бумажным полотенцем. Шум вытяжки вдруг показался слишком громким.
– Мам, какая продажа? Я пять лет за эту квартиру ипотеку плачу. Каждый месяц.
Пять лет назад, когда я только начинала работать на фрилансе, ни один банк не одобрил бы мне кредит. Доходы были, а официальных бумаг – ноль.
Тогда мама, скрепя сердце и прочитав мне лекцию о семейной взаимовыручке, предложила взять ипотеку на себя.
Первоначальный взнос – мои накопления. Платежи – тоже мои.
Я обустроила эту двушку с нуля: от заливки полов до вот этой самой столешницы, на которой мама сейчас искала пыль.
– Ой, ну платишь и платишь, – отмахнулась она. – Ты же тут живешь! За съем чужому дяде тоже платить надо было бы. Считай, что арендовала. Где бы ты еще так дешево жила с таким ремонтом?
– Ремонт я делала сама, – тихо напомнила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.
– Оксан, ну не душни, – встрял Паша, открывая минералку. – Дело верняк. Мы открываем премиальный барбершоп для собак. С крафтовым пи.вом для хозяев. Инвестор готов, мне только долю внести надо. Через год отобьюсь в три раза. Я тебе потом сам однушку в новом микрорайоне куплю. Зуб даю.
Я посмотрела на брата. До собачьего барбершопа была ферма микрозелени в подвале, которая сгнила от плесени. Еще раньше – перепродажа китайских чехлов, которые до сих пор пылятся у мамы на балконе. Бизнес-империя Паши строилась исключительно на маминой вере в его гениальность и на чужих деньгах.
– И сколько тебе надо на этот… собачий барбершоп? – спросила я, стараясь говорить ровно.
– Три миллиона, – гордо выдал Паша. – Поэтому квартиру скидываем чуть ниже рынка, чтобы быстро. Забирай микроволновку, я не жадный.
Мама присела на стул, который я ждала из Италии два месяца, и сложила руки на коленях.
– Доча, ну пойми. У тебя работа в интернете, ты всегда заработаешь. А мальчику старт нужен. Ему уже почти тридцать, семью строить пора. Ты же сестра, должна понимать. Мы одна семья.
Я выключила плиту. Сырники остывали, но аппетит пропал. Я оперлась поясницей о кухонный гарнитур и внимательно посмотрела на этих двоих. Они не шутили. Они искренне верили, что могут прийти ко мне домой в среду вечером и вышвырнуть меня на улицу ради стрижки пуделей.
– Значит так, семья, – я скрестила руки. – Квартира по документам твоя, мам. Тут не поспоришь. Продавайте.
Лицо матери тут же просветлело, а Паша победно хмыкнул, делая глоток из бутылки.
– Но есть один нюанс, – продолжила я, глядя прямо в мамины глаза. – Я человек дотошный. Все пять лет я переводила тебе деньги со своего счета на твой. И в назначении каждого платежа, ровно десятого числа, писала: «Оплата ипотечного кредита по договору номер такой-то».
Улыбка Паши начала медленно сползать.
– А первоначальный взнос, – я сделала паузу, наслаждаясь тишиной, – ушел тебе на счет с пометкой «На первоначальный взнос за квартиру». У меня все доходы давно белые. Я плачу налог на профессиональный доход, все чеки есть в приложении налоговой.
– И что? – с вызовом спросила мама, но голос ее слегка дрогнул. – Дочь помогала матери. Имеешь право!
– Нет, мам. Юридически это не помощь. Это называется неосновательное обогащение. Статья 1102 Гражданского кодекса РФ. Я консультировалась с юристом еще три года назад, когда Паша пытался разводить элитных шиншилл, и ты впервые заикнулась, что квартиру можно бы и разменять.
Паша поперхнулся минералкой.
– Эй, ты че, на мать в суд подашь?! – возмутился он, вытирая подбородок рукавом своего модного худи. – Родню на бабки променяешь?
– Если вы выставите квартиру на продажу, я подам иск в суд на следующий же день, – я говорила это абсолютно спокойно, не повышая голоса, и от этого самой становилось легче. – На квартиру немедленно наложат арест до окончания разбирательств. Вы не сможете ее ни продать, ни подарить. А судиться мы будем долго. Года два. Собачий барбершоп успеет разориться еще до открытия.
Мама резко встала со стула. На ее лице проступили пятна – верный признак того, что аргументы закончились и в ход пойдет истерика.
– Бессовестная! – закричала она. – Я тебя вырастила! Ночей не спала! А ты кодексами в мать тычешь?! Да мы эту квартиру все равно продадим! Покупатель уже есть!
– Продавайте, – я пожала плечами. – Только учтите, я заберу отсюда всё.
– Что – всё? – не понял Паша.
– Всё, за что я платила. Кухонный гарнитур сниму. Встроенную технику. Ламинат разберу. Розетки выкручу – они по пятьдесят рублей за штуку, между прочим. Сантехнику из ванной тоже заберу, чеки у меня сохранены. Оставлю вам голый бетон с торчащими проводами. Удачи продать это «ниже рынка».
В кухне повисла тишина.
Мама смотрела на меня так, будто впервые увидела.
Она ждала слез, уговоров, истерик. Ждала, что я сдамся, как сдавалась в детстве, когда лучшую конфету отдавали Пашеньке, потому что он «маленький».
Но мне давно не десять лет, а Паша уже достаточно взрослый, чтобы заработать на свои игрушки сам.
– Ты… ты чудовище, а не дочь, – наконец выплюнула мать, хватая свою сумку со стула. – Никакой семьи у тебя больше нет.
– Переживу как-нибудь, – я отвернулась к плите.
Паша попытался что-то сказать, открыл рот, но, наткнувшись на мой взгляд, молча поставил недопитую воду на стол и поспешил за матерью в коридор. Они обувались в полной тишине, только злобно пыхтели, путаясь в шнурках и молниях.
Я подождала, пока щелкнет замок входной двери. Подошла к столу, положила на тарелку румяный сырник, налила себе кофе и спокойно откусила.
Мать уже стояла на лестничной клетке, судорожно вызывая лифт. Паша топтался рядом.
– Ключи на тумбочке оставьте, – спокойно произнесла я в открытую дверь. – И больше без звонка не приходите.
