— Ты моего сына доишь! На две квартиры уже надоила!
Катя выключила чайник, не дожидаясь щелчка.
Кухня в Витиной трёшке на Каширском, суббота, четвёртый час. За столом свекровь Тамара Ильинична, её сестра Зоя — та уже выставила на чужой стол три банки кабачковой икры, этикетками к себе, — и Зоина дочь Алла с восьмилетним Гошей. Вити не было. Ноябрьск, третья неделя вахты из шести.
— Я говорю — надоила, — повторила Тамара Ильинична громче, для Зои. — Пять лет мальчик пашет, а она себе метры покупает. И я, дура старая, сама этот договор благословляла!
— Благословляли, — сказала Катя. — Летом двадцать первого. Формулировки у вас тогда были другие.
— Какие ещё формулировки!
— «Чтобы разводница ничего не откусила». Дословно.
Зоя хмыкнула в чашку. Свекровь поправила кольца — три, все жёлтые, широкие, одно с чёрным камнем — и придвинула блюдце.
— Так то от разводницы! А не чтобы ты под шумок хоромы скупала!
Катя достала из холодильника сметану, поставила на стол. Алла сразу взяла ложку.
— Тёть Кать, а вторая где? Ну студия.
— В Люберцах. Двадцать три метра, дом сдали в прошлом году, рассрочка до двадцать восьмого.
— Слышала? — Тамара Ильинична всплеснула руками, кольца стукнули друг о друга. — Даже не прячет! Двадцать три метра! А Витенька в вагончике на минус сорок!
— В июле там плюс двадцать шесть, — сказала Катя. — И не в вагончике. Общежитие, две комнаты на четверых.
— Не перебивай мать!
Гоша под столом возил машинкой по ножке стула. Алла шлёпнула его по руке, не глядя.
Свекровь встала и пошла по кухне кругом — так она делала всегда, когда собиралась говорить долго. Открыла верхний шкафчик, посмотрела. Закрыла. Открыла нижний, вытащила пачку печенья, распечатала и высыпала половину себе на блюдце. Не спросив.
— Вот у тебя тут всё есть, — сказала она, жуя. — И машинка стиральная с экраном, и духовка эта. Кто платил?
— Витя.
— Ага! Сама сказала!
— Я не спорю. Витя платил.
— А ты?
— А я платила за Люберцы.
Свекровь села. Печенье горкой.
— Голодранка ты, — сказала почти ласково. — Пришла в семью на всё готовенькое и обустроилась. Мать твоя, царствие небесное, тебя хоть чему научила, кроме как считать?
— Считать — это немало, — сказала Катя.
Она собрала пустые чашки. Одну, вторую, третью. Отнесла в раковину. Вернулась.
Тамара Ильинична повернулась к сестре, но говорила на всю кухню:
— Зой, ты представь. Он ей маникюр раз в две недели. Он ей косметолог. Он ей абонемент, там персональная тренировка две с половиной. Он ей Сочи в мае, я номера смотрела, там за ночь двенадцать. А она сидит на своей удалёнке — и ни копейки в дом! Ни ко-пей-ки!
— Сколько? — спросила Зоя.
— Что «сколько»?
— Ну на неё в месяц сколько.
Свекровь подумала секунду и назвала:
— Сорок пять тысяч на одну красоту. Я считала.
Катя посмотрела на неё.
— Вы считали?
— А что мне, слепой ходить?
— Нет. Уточняю. Вы считали Витины расходы.
— Я мать!
Зоя опустила глаза в икру.
Катя вытерла руки и повесила полотенце на дверцу. Ровно, за середину.
Считать она начала не при Вите. Первую студию — восемнадцать метров в Балашихе, четвёртый этаж, панель — взяла за год с лишним до свадьбы, с первым взносом в девятьсот тысяч. Собирала их шесть лет: сначала семьдесят на руки, потом сто сорок. Витя тогда был просто мужчиной, с которым она ходила в кино. Договор долевого участия лежал в почте с датой, которую не подвинешь.
А брачный договор придумала не она. Его придумала женщина, которая сейчас ела печенье из чужого шкафа.
— Тамара Ильинична. Кто нас вёл к нотариусу на Ореховый?
— Я вела! И правильно делала!
— Правильно.
— Я сына защищала! От таких, как ты!
— От таких, как я, — повторила Катя. — Поняла.
Алла подлила себе чаю и сказала осторожно:
— Тёть Том, ну взрослые же люди. Договорились и живут.
— Договорились! — Свекровь хлопнула ладонью по столу, ложка в сметане подпрыгнула. — А если он завтра свалится? Спина у него уже не та, в апреле неделю пролежал! Свалится — и что? Она его в свои Люберцы пустит? Там квартирант живёт, за неё платит!
— Пущу, — сказала Катя. — Люберцы — тоже жильё.
— На двадцати трёх метрах вдвоём?!
— Витя видел планировку. Он ездил со мной на приёмку.
Свекровь запнулась. На полсекунды.
— Он тебя жалеет, вот и ездит.
Гоша вылез из-под стола и потянулся к печенью. Тамара Ильинична отодвинула блюдце.
— Это бабушкино.
— Это моё, — сказала Катя. — Гош, бери.
Мальчик взял две штуки и ушёл в коридор.
В половине шестого заглянул Витин дядя Геннадий, брат Тамары Ильиничны, — за удочками, которые Витя обещал отдать. Разулся, прошёл на кухню, вытащил из банки огурец и сел молча.
При нём свекровь расправила плечи.
— Ген, вот скажи ты как мужик. Живут пять лет. Он на неё двести тысяч в месяц спускает…
— Сто сорок, — сказала Катя.
— Что?
— Сто сорок. Вы только что сказали сорок пять на красоту. Остальное — продукты, коммуналка, бензин, страховка, отпуск. Сто сорок, если по-честному. Двести — это вы для дяди Гены округлили.
— Не цепляйся к словам!
— Хорошо.
Геннадий жевал огурец.
— Так вот, Ген. Он на неё тратит. Он двести восемьдесят с вахты привозит и половину сюда кладёт. А она за пять лет в этот дом рубля не принесла. И две квартиры на себя оформила. Это как называется?
— Как? — спросила Катя.
Тамара Ильинична поднялась. Медленно. И сказала громко, чётко, глядя не на невестку, а на брата:
— Это называется — жена-нахлебница при живом муже! Пять лет доишь, а он, дурак, ещё и радуется! Так хоть роди, раз на всём готовеньком сидишь! Тебе тридцать восемь, ты в зеркало давно смотрела? Поздно уже. Отцвела.
Тишина.
Зоя перестала жевать. Алла уставилась в телефон. Геннадий положил огурец на край блюдца.
— Поздно? — сказала Катя.
Одно слово. Больше ничего.
Она подошла к подоконнику, взяла телефон, разблокировала. Не торопясь. Открыла банковское приложение.
— Вы сказали — ни рубля в дом. Давайте досчитаем, раз уж вы начали.
— Я не собираюсь…
— Вы посчитали сорок пять. Досчитаем.
Она положила телефон на стол экраном вверх. Никому не подвигая.
— Ноябрь двадцать второго. Перевод от меня Виктору — четыреста тысяч. Назначение: «на маму, возврат не нужен». Это когда вам ставили сустав в Пирогова по квоте, а расходники и палата были платные. Вы тогда говорили, что Витя премию взял.
Свекровь на экран не смотрела.
— Дальше. Март двадцать третьего. Двести тысяч — «мама, кухня». Вам меняли гарнитур, вы всем рассказывали, что сын подарил. Витя в том месяце закрывал автокредит. У него на счету оставалось двадцать восемь тысяч, я помню сумму.
— Врёшь.
— Дальше. Прошлый август. Сто десять — «ТО и резина, мамина Гранта». Вы на этой машине сегодня приехали.
Зоя посмотрела на сестру.
— Том. А ты говорила, Витька…
— Молчи!
Катя не повысила голоса ни на ноту.
— Итого семьсот десять за пять лет. Это к вопросу «ни рубля». В этот дом — да, ни рубля, тут вы правы, у нас с Витей раздельно, так в договоре и написано. А в ваш — семьсот десять.
— Это Витенькины деньги! Он тебе давал, ты переводила!
— У нас раздельные счета с самой свадьбы. Это моя зарплата.
— Значит, ты его обманывала!
— Спросите у него.
— И спрошу!
— Спросите сейчас.
Катя пролистала переписку и снова положила телефон на стол. Экраном вверх.
Сообщение от Виктора. Шестое января.
«Кать, ты опять маме перевела? Я же просил — не надо, я сам. Ладно. Только своё не бросай. У тебя своя цель, у меня своя, я хочу тебя красивой и спокойной. Копи. Люберцы добьёшь — нормально в отпуск съездим».
Геннадий наклонился, прочитал. Откинулся на спинку.
— Тома. Ты мне за этот гарнитур два года уши греешь, что Витька подарил.
— Ген!
— Я и стол твой хвалил.
Свекровь дёрнулась в другую сторону.
— Он тебя кормил! Он тебе на еду давал, а ты на его еду метры брала! Значит, он в твои Люберцы вложился!
— Все платежи по рассрочке идут с моего счёта. Двадцатого числа, пятьдесят одна тысяча. Ни одного платежа от Вити. А продукты и бензин доли в чужой квартире не создают — ни по договору, ни по закону. Признать личное имущество общим можно, только если второй супруг вложился так, что стоимость выросла в разы: капитальный ремонт, перестройка. Ужин туда не входит.
— Ты у него прописана, между прочим! Захочет — выпишет!
— Выпишет. Регистрация — не собственность. Мне есть куда.
Свекровь набрала воздуха.
— А эта квартира? Тоже посчитала?
— Посчитала. Эту квартиру Вите подарила бабушка в шестнадцатом году, за пять лет до нашей свадьбы. Она его личная. Была бы личной и без всякого договора. Я на неё не претендую, и претендовать мне не на что.
— Значит, ты всё-таки думала!
— Я всегда думаю.
Тамара Ильинична обернулась к сестре.
— Зоя! Это ты! Ты ей рассказала, что я про сорок пять тысяч считаю! Больше некому!
— Я? — Зоя отставила чашку. — Том, ты сама пять минут назад при всех сказала.
— Ты вечно суёшься!
— Я тебе икру привезла.
— Забери свою икру!
Зоя молча начала складывать банки в пакет. Одну, вторую, третью.
— Ты всегда так, — говорила свекровь уже не Кате, а сестре, и голос пошёл вверх. — Вечно на чужой стороне! И тогда, с дачей, в девяносто восьмом…
— Том. Ребёнок.
Гоша стоял в дверях с печеньем.
— Баба Тома, а вы правда говорили, что тётя Катя вредная и Вите новую жену надо? Вы маме в машине говорили.
Алла отложила телефон.
— Гоша.
— Ну говорила же.
Тамара Ильинична села. На ближний стул, не на свой. Рука пошла к блюдцу, задела край, блюдце крутанулось, печенье съехало на клеёнку.
Она собирала его обратно, штучка за штучкой, и молчала.
Катя убрала телефон в задний карман.
— Чай будете? Я поставила.
— Не надо мне твоего чая.
— Как скажете.
Она налила себе. Села напротив.
— Тамара Ильинична. Договор писали вы. Настояли вы, нотариус оформил. Раздельная собственность: что каждый купил — того и есть. Витя подписал в трезвом уме, при вас, вы в коридоре стояли и торопили, у вас в час была запись к врачу.
— Помню.
— Хорошо, что помните. Балашиха куплена до брака, к договору вообще отношения не имеет. Люберцы по договору мои. Если завтра развод — Витя не теряет ничего из того, что у него есть. Вы защитили сына. Он защищён.
— Только не в ту сторону, — тихо сказала Зоя.
— В обе, — сказала Катя. — Это и называется раздельная собственность.
Свекровь подняла глаза.
— Бессовестная ты.
— Возможно.
— Ты хоть понимаешь, что он для тебя делает?
— Понимаю. Он так решил сам и мне об этом писал. Хотите — покажу ещё раз.
— Не хочу.
— Тогда закрыли.
Тамара Ильинична встала, дошла до раковины и принялась мыть чашки. Чужие. Спиной ко всем, шумно пуская воду.
— Оставьте, у меня машина.
— Я знаю, что у тебя машина, — сказала она в стену. — Мне сын её показывал.
Геннадий вышел в коридор, взял удочки, обулся. На пороге задержался.
— Кать. Ты Витьке вечером позвони. Он в воскресенье трубку всегда берёт.
— Позвоню.
— И вот что. — Он посмотрел на сестру, которая тёрла уже чистую чашку. — Тома, я тебе на шестьдесят пять телевизор дарил. Ты хоть про него никому не говори, что Витька.
Дверь закрылась.
Алла натянула на Гошу кроссовки и сказала из коридора:
— Тёть Кать, спасибо. И это… я про новую жену не поддерживала, я молчала просто.
— Я слышала, что ты молчала.
Зоя ушла с пакетом. Забрала все банки, кроме одной — оставила на подоконнике, ничего не сказав.
Свекровь домыла посуду, вытерла руки о своё, не о полотенце, и в прихожей надела туфли.
— Автобус у меня. Поехала.
— До свидания.
Через две с половиной недели Витя вернулся с вахты. Про ту субботу он знал — Катя рассказала в тот же вечер, коротко, по пунктам, как отчёт. Он выслушал, сказал «понял» и попросил матери первой не звонить.
Мать не позвонила ни ему, ни ей. Зато стала звонить Зоя — теперь напрямую, минуя сестру. В третий разговор сообщила, что Тамара с ней не разговаривает, а на кладбище к мужу в его день рождения поехала одна, хотя ездили всегда вдвоём. Алла трубку не берёт с той самой субботы. Геннадий приезжал за вторым спиннингом, полтора часа просидел с Витей на балконе и уходя сказал Кате в дверях: «Гарнитур хороший. Своих денег стоил». Больше про это не заговаривали.
В августе Катя внесла досрочный платёж по Люберцам — четыреста тысяч, остаток перенесли. Витя в тот вечер заказал шашлык из точки у метро и спросил, хватило ли. Она сказала, что хватило. Он кивнул и включил футбол. Потом, уже в рекламе, повернулся:
— Кать. А если у меня спина совсем сядет и я с вахты уйду — сто сорок в месяц откуда?
Она поставила тарелку на стол.
— Тогда квартирантов из Балашихи не продлеваем. Это сорок две. Остальное считаем в сентябре, вместе.
— Считаем, — сказал он и вернулся к футболу.
В сентябре свекровь написала сыну одно сообщение: «Скажи своей, что я на её метры не претендовала и не претендую. Мне от вас ничего не надо». Витя показал экран. Катя прочитала, вернула телефон и не ответила.
Она достала из ящика ключи от Люберец, сняла с кольца бирку старого квартиранта и убрала ключи в сумку — завтра показ.
