— Телефон я заберу, мам. Тут воруют.
Олег сказал это уже в дверях, не оборачиваясь, и опустил её кнопочную «Нокию» во внутренний карман куртки. Майя Ермолаевна стояла посреди вестибюля в пальто и держала пакет с тапками.
— Отдай.
— Новый привезу. С большими кнопками.
— Олег.
— Мам, не начинай.
Двенадцатое февраля, половина второго. За окном стоял его фургон, белый, с бумажным номером в стекле. От двери тянуло холодом, по плитке шла мокрая дорожка от их сапог. Паспорт и путёвку он сдал на посту ещё в январе. В бардачке остались две зелёные бумаги на квартиру и сберкнижка. Она сказала: отдай. Он сказал: потеряешь.
— До лета, — сказал Олег. — Летом заберу.
— В каком месяце лето?
— Мам.
Он поцеловал её в висок, быстро, как целуют на автостанции, и вышел. Дверь закрывалась долго: доводчик тугой, створка ползла обратно, будто раздумывала. Майя Ермолаевна стояла и смотрела на дверь, пока та не встала на место.
— Хабарова? Майя Ермолаевна? — женщина в синем халате заглянула в бумажку. — Четырнадцатая комната. Вика меня зовут.
— Очень приятно.
— Вещи после разберём. Сейчас обед, у нас в два.
— Я не хочу.
— Все не хотят. Все едят.
В четырнадцатой стояли две кровати, тумбочка на каждую и один стул на двоих. Пахло хлоркой и компотом из сухофруктов: бак стоял в коридоре у самой двери. У окна лежала старуха, накрытая до подбородка, и смотрела в потолок.
— Августа Пименовна, новенькую вам привезли, — сказала Вика погромче.
— Ходячая? — старуха повернула голову и оглядела её снизу вверх.
— Ходячая.
— Ну и слава богу.
Майя Ермолаевна поставила пакет на стул, развернула серую кофту с двумя карманами, достала из сумки моток чёрного шнура. Шнур был старый, в толстой оплётке, с латунным штепселем на конце и плоской алюминиевой биркой у самого штепселя. Бирку она процарапала иглой сама, в восемьдесят седьмом: цифра двенадцать и рядом буква «Г». Моток она положила на тумбочку и придвинула к стенке, чтобы не скатился.
— Это чего у вас? — спросила Вика.
— Шнур.
— А для чего?
— Ни для чего.
Вика подождала ещё немного, поправила одеяло на Августе Пименовне и ушла.
Дайте позвонить
Первую ночь она не спала. Не от горя, а от батареи: в Присеках топили щедро, и к трём часам в комнате стало как в бане. Она лежала и считала, сколько ему нужно на дорогу. Двенадцать километров до Бежецка, потом сто пятьдесят до Твери, зимой два с половиной часа, если без пробки на объезде. Значит, в пять он был дома. Значит, мог позвонить. Только бы он не сказал «мам, ну ты чего». Только бы не это.
Утром она попросила у Вики телефон, на минуту.
— Да звоните.
Гудки шли долго, потом оборвались. Она набрала ещё раз, и после второго гудка в трубке щёлкнуло.
— Абонент сбросил, — сказала она и вернула телефон.
— Может, за рулём.
— Может.
Через два часа Вика принесла телефон сама.
— Написал вам. «Мам я на объекте вечером наберу».
— Наберите ему: жду.
— Так вечером же наберёт.
— Наберите: жду.
Вечером он не набрал. И в пятницу не набрал. В субботу Вика сказала, что у неё на счету осталось восемьдесят рублей и до аванса она межгород трогать не будет, и Майя Ермолаевна ответила, что понимает. Она и правда понимала: двадцать девять лет просидела на междугородной и цену минуте знала лучше всех в этом доме.
Стыдилась она другого. При Олеге она не заплакала, держала лицо, как держала его всю жизнь, и он уехал спокойный. Значит, она сама и сделала так, что он уехал спокойный.
Гнездо двенадцать
Августа Пименовна лежала после перелома шейки бедра. Восемьдесят три года, дочь в Твери, зовут Люся. На четвёртый день она попросила:
— Милая. Ты в аппаратах понимаешь?
— Понимаю.
— Набери мне Люсю. У меня пальцы не туда попадают.
Телефон у неё был в чехле из-под очков, кнопочный, с наклейкой на задней крышке. На наклейке чужой рукой было выведено: «Люся, доча». Майя Ермолаевна взяла аппарат и посмотрела на него так, как смотрела когда-то на карточку заказа.
— Номер?
— Там записано.
— Я спрашиваю номер. Вы его помните?
— Я ж говорю: записано.
— Августа Пименовна. Восемь и дальше.
Старуха продиктовала. Одну цифру перепутала, вторую пропустила, но Майя Ермолаевна уже держала весь ряд в голове и слышала, где дырка.
— Соединяю, — сказала она.
Это слово вышло само. Она не говорила его двадцать восемь лет. Люся взяла на пятом гудке, Августа Пименовна закричала в трубку, как кричат в межгород люди её поколения, и Майя Ермолаевна вышла в коридор, к окну. Наговорились они не скоро.
К вечеру про неё узнала двенадцатая комната.
— Говорят, вы дозваниваетесь, — сказал Пётр Ануфриевич Слепнёв, семьдесят девять лет, глухой на правое ухо. — А то у меня племянник трубку не берёт.
— Берёт. Вы кладёте раньше, чем он дойдёт.
— Откуда вы знаете?
— Он у вас далеко живёт?
— В Сукромнах.
— Значит, идёт от печки к телефону. Семь гудков, не пять.
На седьмом гудке племянник взял.
Через неделю их было шестеро, через две — одиннадцать. Утром, после обхода, у четырнадцатой комнаты стояли и сидели: кто с телефоном в руке, кто с бумажкой, кто просто так. Порядок она завела свой, старый: кто пришёл, тому шнур. Моток она вешала на дужку кровати того, чья очередь, и пока чёрная петля висела там, спорить было не о чем.
— У кого шнур, тот и звонит, — объясняла Вика новеньким. — Не я придумала.
Двадцать девять лет её слышали и ни разу не видели. Она думала, что привыкла. Оказалось, не привыкла: ей было нужно, чтобы по утрам за дверью стояли и ждали именно её. Признаваться в этом даже себе было стыдно, и она не признавалась.
Человек с конфетами
В марте в интернат стали ходить волонтёры. Приезжали по субботам из Твери, привозили печенье и пели под гитару, а заведующая Наталья Львовна Осокина каждый раз выходила в холл и говорила одно и то же: «Друзья, у нас тихий час до четырёх».
Двадцать первого марта пришёл один, без гитары. Молодой, в чёрной куртке, с пакетом конфет и планшетом в руке.
— Константин. Фонд «Забота», Тверь.
— Майя Ермолаевна.
— А это что у вас, Майя Ермолаевна?
Он показал глазами на моток. Шнур лежал у неё на коленях: она держала очередь.
— Шнур.
— Телефонный?
— Коммутаторный, — она подняла голову. — Шнуровая пара, от неё половина.
— А номер на бирке?
— Гнездо. Двенадцатое. Моё.
Он присел на корточки, как садятся к маленьким детям, и спросил, слышала ли она чужие разговоры.
— Пункт был на Большой, шестьдесят два, — сказала она. — Заказ принимали в окно, а соединяли мы, из-за стенки, и вызывали в кабину по номеру. Слушать нам не полагалось: тайна связи. А в восемьдесят девятом на Красный Холм три дня горела линия, весь район шёл к нам, больше некуда. Женщина из Сукромен дозвонилась до сына в Мурманск и первое сказала: «Витя, корова отелилась». Он там второй год сидел.
Константин не перебивал и не смотрел в планшет. Он слушал двадцать минут, а её не слушали двадцать минут подряд с тех пор, как закрыли пункт.
— Вы бы им пригодились, — сказал он. — Тут же старики, наверное, все с телефонами и никто не умеет.
— Многие не умеют.
— А деньги как? Пенсию на карту получают?
— Кому на карту. Августе Пименовне на карту, ей Вика снимает. У Слепнёва почтальон носит.
— Августа Пименовна — это которая лежачая?
— Четырнадцатая комната.
Он записал что-то в планшет, оставил конфеты на посту и уехал в половине четвёртого. Он спросил про шнур. Первый за месяц спросил. И она поплыла, как девчонка на танцах, — только это она поняла уже в апреле, а двадцать первого марта ей было просто хорошо.
Два четырнадцать ноль шесть
Свой номер она набрала четвёртого апреля. Держалась полтора месяца, объясняла себе, что дома никого, что Олег в Твери, что городской звонит в пустую комнату. А четвёртого апреля перестала объяснять.
Восемь. Сорок восемь двести тридцать один. Два четырнадцать ноль шесть.
Этот номер стоял у них с восемьдесят седьмого. Она сама вписывала его в карточку абонента, когда ставили аппарат, и сама тогда обвела шестёрку два раза, чтоб не спутали с восьмёркой. Гудок. Второй.
— Алло?
Женский голос. Не соседский, а свой, домашний, из её коридора.
— Эля? — сказала Майя Ермолаевна.
В трубке стало тихо, и в этой тишине очень ясно проехало по полу что-то тяжёлое. Так ездит её буфет, если тянуть его от стены к окну.
— Майя Ермолаевна. Ой. Здравствуйте.
— Ты дома?
— Мы… да. Мы тут пока. Олег не говорил?
— Не говорил.
— Он вам сам всё скажет. Я не буду, ладно? Он не велел.
Она слушала, как в её квартире двигают её буфет, и не смогла спросить, кто разрешил.
Она положила трубку, отдала телефон Слепнёву, сказала «спасибо», дошла до окна в конце коридора и села на подоконник. Дом стоит. В доме люди. Значит, она никому не нужна там, где до сих пор стоит её буфет, — додумать до конца она не смогла. На колене расплылось мокрое пятно; она вытерла его ладонью, потом вытерла ещё раз, хотя вытирать было уже нечего.
Из четырнадцатой выглянула Августа Пименовна и позвала:
— Милая! Ты где? Ко мне Верещагина из шестой пришла, ей в Кимры надо.
— Иду, — сказала Майя Ермолаевна и пошла.
Тридцать восемь тысяч
Восьмого апреля Августе Пименовне позвонили из банка. Так она и говорила потом всем: «из банка». Вежливый, по имени-отчеству, назвал улицу, где она жила до перелома, и комнату назвал, четырнадцатую. Сказал, что на её счёт зашли чужие люди и деньги надо срочно перевести на защищённый. Она продиктовала ему цифры из сообщения. Два раза.
Вика пошла снимать девятого и вернулась белая.
— Ноль там. Совсем ноль.
Сколько было, Августа Пименовна не знала: тысяч тридцать, говорила, а может, и все сорок, она копила на памятник Николаю. Точную цифру назвали позже, в выписке, — тридцать восемь тысяч четыреста.
Майя Ермолаевна сидела на своей кровати и слушала, как в коридоре Вика рассказывает эту историю уже третий раз. Улица, имя-отчество, четырнадцатая комната. Всё это она сама и сказала: сидела со шнуром на коленях, довольная, что её слушают, и выложила по порядку, будто заказ принимала. И про тайну связи ему в тот же день говорила. Вслух, с гордостью.
Вечером она вышла в коридор и остановилась у поста. Скажет — Осокина запретит ей чужие телефоны. И очередь по утрам кончится, и шнур с дужки снимут, и она снова станет ходячей из четырнадцатой. Промолчит — будет ходить мимо Августы Пименовны каждый день и молчать. Простояла она у поста минут двадцать, а может, и больше, и так ничего и не выбрала. Потом вернулась и легла.
Утром она пошла к заведующей.
— Тот, с конфетами. Двадцать первого марта. Я ему сказала, где она лежит и что пенсия на карту.
Наталья Львовна подняла глаза от бумаг.
— Вы понимаете, что вы сейчас говорите?
— Понимаю. Я двадцать девять лет на связи сидела. Я и должна была понять первая.
— Волонтёров пропускает вахта. По списку.
— В списке он был?
Осокина не ответила, и по её лицу Майя Ермолаевна поняла, что списка никто не смотрел.
— Телефоны чужие в руки не брать, — сказала заведующая. — Две недели. Потом посмотрим.
— Хорошо.
— И заявление в полицию подам я, вы к этому отношения не имеете.
— Имею.
Участковый приехал в пятницу, взял объяснение с Августы Пименовны и с Вики и уехал. Две недели Майя Ермолаевна ходила в столовую первой и возвращалась последней. Очередь у четырнадцатой рассосалась за три дня.
На пятый день она попросила Вику об одном.
— Люсю наберите. Дочь её. И дайте мне.
— Мне ж запретили.
— Вам не запретили. Мне запретили.
Люся приехала через сутки, заблокировала карту, написала в банк и в полицию и забрала мать к себе на месяц. Уходя, она остановилась у поста и сказала громко, чтобы слышала Осокина:
— Спасибо, что позвонили. Мама бы сама не догадалась.
Он приехал в мае
Олег приехал третьего мая, в субботу, с пакетом мандаринов и новым телефоном. Они сидели в холле, у фикуса, и кнопки на телефоне были крупные, как он и обещал.
— Симку я оформил на себя, — сказал он. — Так дешевле.
— Ты был дома, когда я звонила?
Он положил мандарины на подоконник и стал их зачем-то перекладывать.
— Мам.
— Ты был?
— Был.
— Давно вы там?
— С первого марта.
Что у него было на лице, она не разобрала. Не стыд. Что-то другое, из детства, когда он ломал и стоял рядом, не убегая.
— Квартиру в Твери у меня забрали, — сказал Олег. — В ноябре. Я под неё брал на фургон и на станок. Не потянул.
— А мне сказал: до лета.
— Я и думал: до лета. Я думал, отыграюсь к маю.
— Отыгрался?
— Нет.
— Бумаги мои где? Зелёные.
— В серванте. Дома лежат, целые.
Дома. Он сказал это, не запнувшись.
Мимо прошла Вика с тележкой, и он подождал, пока она пройдёт.
— Ты бы сказал. Я бы подвинулась.
— Мам, там сорок четыре метра. Соня, Эля, я. Ты бы где?
— В маленькой.
— Эля не стала бы.
— А ты?
Он не ответил. Ей хотелось, чтобы он соврал ещё раз, хоть как-нибудь, лишь бы складно. Зачем ей теперь складно, она и сама не знала.
— Поехали на девятое, — сказал он. — На день. Соня приедет из Твери, посидим.
— Поеду.
Девятое мая
Автобус из Присек уходит в шесть сорок. Она села у окна и всю дорогу смотрела на снег в канавах: в этом году он лежал до самого мая, серый, ноздреватый, с еловой трухой сверху.
В квартире пахло чужим стиральным порошком. В её комнате стояла Сонина раскладушка и картонный ящик с обувью, буфет и правда отодвинули от стены к окну, а на его место поставили компьютерный стол. Зато на полках всё было её: клеёнка, чайник, банка с крупой, даже чай «Азерчай» тот же, за сто девяносто рублей, она такой брала в «Магните» на углу. Соня обняла её и сказала, что бабушка похудела.
Телефонный столик стоял в коридоре, где всегда. Аппарат на нём тоже стоял. Майя Ермолаевна сняла трубку: гудка не было, в трубке шуршало, и всё.
— Городской отключили в марте, — крикнула Эля от плиты. — Двести пятьдесят в месяц ни за что. Всё равно ж мобильные у всех.
Номер два четырнадцать ноль шесть она вписывала в карточку абонента в восемьдесят седьмом году и обвела тогда шестёрку два раза, чтоб не спутали. Она положила трубку на рычаг, поправила её пальцем, чтобы легла ровно, и вытерла со столика пыль краем рукава.
За столом Олег разлил, Соня рассказывала про практику, Эля резала селёдку и говорила, что Майя Ермолаевна ничего не ест. В половине пятого Майя Ермолаевна встала.
— Мне на автобус.
— Мам, ты чего? Ночуй.
— Мне к семи. У Слепнёва в семь племянник с работы.
— Какой Слепнёв?
— Пётр Ануфриевич. Двенадцатая комната.
Олег отвёз её на станцию и всю дорогу молчал. У автобуса он сказал:
— Я тебя летом заберу.
— В каком месяце лето, Олег?
Он не ответил и в этот раз.
Август
В августе в холле поставили второй аппарат, городской, на длинном шнуре. Пробила его Осокина через район, к юбилею интерната. Августа Пименовна вернулась от Люси в июне, злая и загорелая; из банка ей отдали четырнадцать тысяч, остальное потерялось где-то в Самаре, и про памятник Николаю она больше не заговаривала.
Олег приезжает по субботам. Фургон он продал в июле, и про это Майя Ермолаевна узнала не от него, а от Сони, которая звонит по вторникам. Очередь у четырнадцатой стоит с восьми утра, шнур висит на дужке кровати того, чей черёд, и Вика до сих пор объясняет новеньким, что не она это придумала.
Двадцатого августа в интернат привезли женщину из Максатихи, семьдесят один год, поселили в шестую. Вечером она вышла в коридор и спросила, правда ли, что тут можно позвонить дочери в Норильск.
— Правда, — сказала Майя Ермолаевна. — Завтра с утра. Сегодня уже поздно, там четыре часа разницы.
Она проводила её до шестой, дождалась, пока за ней закроется дверь, и пошла по коридору к посту. У поста она погасила верхний свет и постояла в темноте, пока не проступило окно в дальнем конце.
Пошли бы вы сами к начальству с такой виной — или молча вернули бы деньги и никому не сказали?
Следующая история — про повариху с теплохода: за день до навигации она сказала капитану, что в рейс не пойдёт, и целый месяц не объясняла почему, а в Городце решили, что она запила. Оставайтесь, если у вас дома лежит вещь с давно закрытой работы, которую выбросить рука не поднимается.
