Мальчика привели в понедельник. Стоял у двери группы, вцепившись в лямку рюкзака, и смотрел в пол.
— Захар, — представила бабушка. — Тихий. Не капризный. Кормите чем хотите, он всё ест.
Оксана присела на корточки. От куртки мальчика пахло старым табаком и почему-то луком.
— Захарка, привет. Пойдём смотреть, где ты будешь сидеть.
Он кивнул. Молча.
Бабушку Оксана толком не рассмотрела — та развернулась и ушла раньше, чем воспитательница успела спросить про справки. Оксана только запомнила пуховик — синий, с рваной подкладкой у капюшона.
За обедом Захар съел две порции супа. И половину хлеба.
Настя, вторая воспитательница, шепнула на кухне:
— Такое ощущение, что вчера не кормили. И майка на нём — вывернутая наизнанку.
— Может, сам одевался.
— В четыре года? Оксан, ты видела его руки? Сухие, как у бабки.
Оксана видела. И ещё видела, как он в тихий час не сразу лёг — сначала обошёл кроватку, потрогал одеяло, будто проверял, настоящее ли.
В пятницу за ним пришла та же бабушка. В том же пуховике. Пахло от неё уже не табаком, а чем-то кислым.
Оксана вышла в коридор — попросить документы, которые «занесу завтра, точно занесу», — и в этот момент бабушка подняла голову.
Свет от коридорной лампы упал ей на лицо.
Оксана замерла.
Она это лицо помнила.
Не памятью — телом. Правый угол рта, который дёргается, когда женщина злится. Родинка над бровью. То, как она стоит — чуть перекосившись на левую ногу, потому что в юности упала с лестницы в общаге.
Мать.
Оксана не видела её с семи лет.
С того дня, как её высадили из красной «шестёрки» у железных ворот со звездой. Мать даже не вышла. Просто перегнулась через переднее сиденье, открыла заднюю дверь и сказала: «Иди туда, тебя ждут. Мама скоро вернётся». И уехала.
Мама скоро вернётся.
Двадцать восемь лет назад.
— Захар, пошли, — сказала женщина в пуховике. — Бабуле в магаз надо ещё, шевелись.
Ребёнок молча взял её за руку.
Оксана стояла у двери группы и не могла пошевелиться. Мать её не узнала. Ни в глаза, ни в лицо, ни в голос.
Она отвернулась и ушла в раздевалку. Села на детский стульчик. Достала телефон.
Открыла личное дело группы. Фамилия Захара — Дегтярёв. Мать — Дегтярёва Валентина Николаевна.
Валентина Николаевна.
Оксана в свидетельстве о рождении, которое ей вернули из детдома в восемнадцать, тоже была Дегтярёвой. Пока не сменила фамилию мужа.
Дома она ничего не сказала Игорю. Не смогла.
Игорь варил пельмени. Их сын Мишка размазывал по столу кашу и смеялся.
— Ты какая-то стеклянная, — сказал муж. — На работе что?
— Просто устала.
Она не устала. Она сидела и считала. Если ей около тридцати пяти, а мальчику в её группе четыре, — значит, мать его родила почти в шестьдесят. Это же на грани возможного.
Ночью Оксана открыла Госуслуги. Проверила фамилию.
Так и есть.
Дегтярёва Валентина Николаевна, тот же год рождения, та же прописка — Люберцы, улица какая-то, дом, квартира. Мальчик — её сын. Не внук. Родной.
Через неделю в директе рабочего аккаунта детсада, куда Оксана иногда постила фотки поделок, пришло сообщение.
Незнакомый профиль. Аватарка — котёнок.
«Здравствуй, Оксана. Это Валентина Николаевна, бабушка Захара из твоей группы. Мне очень тяжело сейчас, спина, давление, ноги. Ты же с детьми умеешь. Забери мальчика на выходные к себе, а? Он тихий, не помешает. Отблагодарю».
Оксана прочитала три раза.
«Отблагодарю».
Не «спасибо скажу», не «выручи». Отблагодарю. Как чужая. Как заказчице.
Она не ответила.
В понедельник Захара привела соседка. Пожилая женщина в вязаной шапке.
— Валечка приболела, попросила подкинуть. Ты бы, воспитательница, поговорила с ней, что ли. Ребёнок как заморыш ходит. Она его чем кормит-то? Она ж его в шестьдесят родила, дура старая. У них в квартире, знаешь, что творится? Мы уже участковому жаловались, только он приедет, посмотрит, ничего криминального — и уехал.
Оксана слушала. Захар держал соседку за палец. Один палец. Не за руку.
Вечером Оксана позвонила Игорю с работы.
— Игорь. Помнишь, я тебе рассказывала. Про мать. Про машину и ворота.
— Помню. Что с ней?
— Она в нашем садике. Не она. Её ребёнок. Мой брат. Ему четыре.
В трубке замолчало.
— Игорь. Она меня не узнала.
Ещё пауза.
— И что ты хочешь делать?
— Не знаю. Пока не знаю.
Дома Игорь не стал начинать разговор до того, как Мишка уснул. Только когда ребёнок засопел в маленькой кроватке в углу их однушки, он сел на кухне напротив жены.
— Оксан. Только честно. Ты хочешь этого ребёнка забрать?
— Я не знаю.
— У нас однушка. Двадцать восемь квадратов. У нас ипотека. У Мишки скоро в сад — деньги. Ты понимаешь, что это будет?
— Понимаю.
— И зачем тебе это?
Она долго молчала.
— Игорь. Я его вижу каждый день. Он ест так, как будто в последний раз. Он не плачет, когда падает. Он молчит, когда его толкают. Ты знаешь, что это значит?
Игорь знал. Оксана рассказывала, какой она пришла в детдом.
— Оксан. Он не наш.
— Он мой брат.
— По женщине, которая тебя в семь лет из машины высадила.
— Да. По ней.
Игорь встал. Прошёл к окну. За окном светились огни двадцатиэтажки напротив.
— Дай мне подумать. До завтра.
Он думал два дня. На третий сказал:
— Ладно. Только всё через опеку. Официально. Никакого «просто заберём». Иначе она через полгода вспомнит про пособие и придёт назад.
Оксана кивнула. Она это уже поняла сама.
В пятницу она позвонила в опеку Люберец. Изложила: воспитатель группы, ребёнок из социально неблагополучной семьи, подозрение на халатное отношение. Себя как родственницу назвала сразу.
— По маме — я её дочь. Она меня в детстве оставила. Документы есть, из архива поднимала для восстановления, всё сохранилось.
На том конце провода женщина с усталым голосом сказала:
— Приезжайте завтра к десяти. Пойдём вместе.
Приехали втроём — Оксана, инспектор опеки и участковый. Дверь открыла соседка снизу, которая случайно оказалась на площадке.
— Вы к Валентине? Ой, там пахнет уже сутки. Не открывает. Я звонила, стучала — тишина. Захарку в сад с утра увезла подруга её, Райка.
Инспектор нахмурилась. Позвонила ещё раз. Постучала. За дверью — ничего.
Участковый достал телефон:
— Вызываю МЧС. По регламенту.
Дверь вскрыли через час. Оксана стояла в коридоре с ватными ногами. Ей казалось, что сейчас увидит труп.
Не увидела.
Валентина Николаевна лежала на диване в кухне. Пьяная в невменяемом состоянии. Живая. Рядом — пустая бутылка настойки боярышника, три упаковки лекарств, тарелка с засохшими макаронами.
На кухонном столе — детская чашка. Мультяшка. Полусухая, с остатками воды на дне.
Оксана прошла в комнату мальчика. Матрас на полу. Одно одеяло без пододеяльника. Игрушек — три: пластиковая машинка без колёс, потрёпанный медвежонок и футбольный мяч, сдутый.
На стене висело детское расписание. От руки. «7 утра — сад. 6 вечера — забрать». Больше ничего. Ни рисунков, ни фотографий, ни календаря.
Оксана вышла в коридор. Инспектор что-то писала в блокноте, участковый вызывал скорую для Валентины.
— Мне нужно к ребёнку. Он сейчас в саду.
Инспектор подняла глаза.
— Езжайте. Я подъеду к четырём, оформим временную опеку до решения суда. Вы точно готовы?
— Точно.
Оксана поехала. По дороге позвонила Игорю.
— Он сегодня будет у нас.
— Понял. Куплю ему пижаму по пути. Размер какой?
— Возьми на четыре года. И зубную щётку. И тапки.
— Оксан.
— Что.
— Ты не терпила. Я тебя за это когда-то и полюбил.
Она положила трубку. И только тогда впервые за неделю заплакала — коротко, как раз чтобы успеть до садика вытереть лицо салфеткой.
Захара она увела с прогулки. Настя не задавала вопросов — только сжала Оксане плечо.
— Захарка, — сказала Оксана, натягивая ему шапку. — Поедешь ко мне домой. Там мой сын Мишка. Ему два. Он тебя ждёт.
Мальчик посмотрел на неё снизу вверх. Первый раз за неделю — прямо в глаза.
— А бабуле сказать?
— Бабуле уже сказали. Она будет отдыхать. Долго.
Он подумал. Потом кивнул. Взял её за руку. Не за палец. За всю ладонь.
В прихожей у Оксаны, куда они вошли через сорок минут, пахло пельменями и стиральным порошком. Игорь стоял в коридоре с новой синей пижамой в руках. Мишка выглядывал из-за его ноги.
Захар разулся сам. Аккуратно поставил ботинки к стенке.
— Тётя Оксана.
— Что.
— А мама скоро вернётся?
Оксана присела перед ним на корточки. Стянула с него шапку.
— Не скоро, Захарка. И знаешь что. Меня можно звать не тётя. Меня можно звать Оксана. Или как хочешь.
Он подумал.
И сказал:
— Тогда просто Оксана. Пока.
Она кивнула. Взяла его пижаму у Игоря. И пошла в ванную греть воду.
А как вы считаете — правильно героиня поступила, что забрала ребёнка своей матери, которая когда-то бросила её саму? Или ей стоило пройти мимо и не влезать в эту историю?
