Галина пришла на юбилей лучшей подруги и обнаружила, что за столом ей отведено место рядом с той, ради которой муж ушёл полтора года назад. Она могла встать и уйти. Но осталась.
Галина увидела карточку с именем и остановилась. Белый картон, каллиграфия, золотой вензель. «Галина». А справа, через сантиметров десять пустого стола, ещё одна карточка. «Юля».
Она знала только одну Юлю, которая могла быть на этом юбилее.
Пальцы сжали клатч так, что застёжка впилась в ладонь. Галина медленно выдохнула и поставила сумочку на край стула. Не на тот, что ближе к карточке «Юля». На дальний.
Приглашение пришло за месяц. Светка позвонила сама, не ограничилась сообщением.
— Галь, юбилей в субботу. Сорок пять, представляешь? Я старуха.
— Ты не старуха. Ты Светка.
— Приедешь?
Галина помолчала секунду. Две. Три.
— Приеду.
— Только без подарков дорогих, ладно? Мне главное, чтобы ты была.
Светка говорила быстро, глотая окончания, как всегда, когда нервничала. Но нервничать из-за приглашения на собственный юбилей? Галина тогда не придала этому значения. Зря.
Они дружили двадцать два года. Со времён педагогического, где обе учились на филфаке. Светка списывала у неё фонетику, а взамен таскала из столовой пирожки с капустой, завёрнутые в салфетку. Потом были свадьбы, роды, переезды, кризисы. Всё, через что проходят женщины, когда жизнь идёт своим чередом и кажется, что дружба выдержит любое.
Галина не сомневалась в Светке. До этого вечера.
Ресторан назывался «Веранда». Двухэтажное здание у набережной, внутри пахло жареным чесноком и лилиями. Лилии стояли на каждом столе: белые, крупные, с тяжёлыми головками, которые клонились к скатерти.
Галина приехала на пятнадцать минут раньше. Привычка. Она всегда приходила первой: на работу, на родительские собрания, на встречи с подругами. Бывший муж Костя называл это «синдромом отличницы». Она не спорила.
В зале было пусто. Только официант расставлял бокалы и девушка-администратор раскладывала те самые карточки. Галина подошла к длинному столу, буквой «П». Нашла своё имя. И замерла.
Юля. Юля Дмитриевна Кравцова. Та самая. Потому что другой Юли в Светкином окружении не было.
Галина знала о ней немного. Двадцать девять лет. Работает в какой-то айтишной компании. Блондинка. Костя ушёл к ней полтора года назад, в марте, когда во дворе ещё лежал грязный снег, а дочка Алиса готовилась к ОГЭ.
Он тогда сказал: «Галь, я не могу так больше». И она спросила: «Как?» А он не ответил. Собрал сумку и вышел. Дверь закрылась тихо. Алиса сидела в комнате в наушниках и ничего не слышала.
Или делала вид, что не слышала.
Галина стояла у стола и думала. Можно уйти. Прямо сейчас. Позвонить Светке, сказать: мигрень, прости, не смогу. И поехать домой, где на кухне горит лампа и кот Персик ждёт еды.
Но что-то не давало ей двинуться. Она смотрела на карточку с чужим именем, и внутри не было ни злости, ни обиды. Было другое. Любопытство. Жгучее, неприятное, как перец на языке, когда случайно откусишь целый.
Какая она? Как двигается, как смеётся, как держит бокал? Что в ней такого, чего не было в Галине?
Она села. Расправила юбку. Положила руки на колени. И стала ждать.
Гости начали собираться к семи. Первыми пришли Светкины коллеги из школы: три женщины в похожих платьях и мужчина в костюме, который явно носил его первый и последний раз. Потом Светкин брат Лёша с женой. Потом какие-то люди, которых Галина не знала.
Светка появилась в половине восьмого. В синем бархатном платье, с новой причёской, с серьгами, которые блестели при каждом повороте головы. Она обнимала гостей, смеялась, принимала цветы.
Галину она обняла дольше других. Прижалась щекой и тихо сказала:
— Спасибо, что пришла.
— Я же обещала.
Светка отстранилась. Глаза у неё были влажные. Она быстро моргнула и отвернулась к следующему гостю.
Галина проводила её взглядом. Подруга знала. Знала, что Юля будет здесь, знала, кто рядом с кем сидит. И всё равно позвала. И всё равно обняла. Что это: жестокость? Невнимательность? Или расчёт?
А может, просто Светка хотела, чтобы обе пришли, и не нашла в себе смелости предупредить.
Юля вошла в ресторан без десяти восемь. Галина узнала её сразу. Не по фотографиям, их она не искала. По Костиному жесту: он шёл чуть позади, держа руку на её пояснице. Так он ходил с Галиной. Точно так же.
Юля оказалась невысокой. Метр шестьдесят, может, чуть больше на каблуках. Светлые волосы до плеч, тонкие запястья, красное платье с открытыми ключицами. На шее цепочка с маленьким кулоном.
Она выглядела моложе своих двадцати девяти.
Костя был в сером пиджаке, который Галина не знала. Новый. И рубашка тоже новая, голубая, без верхней пуговицы. Раньше он застёгивал все пуговицы. Она покупала ему рубашки, и он застёгивал каждую до горла, как будто иначе нельзя.
Они подошли к Светке. Юля протянула букет: розовые пионы. Светка приняла их, поцеловала обоих. Засмеялась чему-то. Костя оглянулся по сторонам, и Галина отвернулась к своему бокалу. Вода с лимоном. Дольки плавали на поверхности, тонкие и прозрачные.
Она взяла бокал. Пальцы не дрожали. Это её удивило.
Они сели рядом. Юля, потом пустое пространство шириной в ладонь, потом Галина.
Юля пахла чем-то цветочным и сладким. Духи, которые носят молодые женщины, уверенные в том, что мир создан для удовольствия. Галина пользовалась «Шанель номер пять» последние десять лет. Не потому что любила. Потому что привыкла.
Костя сел напротив. Через стол. Увидел Галину и замер. На секунду его лицо стало таким, каким она помнила его из кошмаров первых месяцев после ухода: растерянным, виноватым, чужим.
— Привет, Галь.
— Привет.
Голос у неё был ровный. Она этому тоже удивилась.
Юля посмотрела на Костю. Потом на Галину. И что-то поняла. Это было видно по тому, как она выпрямилась и сцепила пальцы на коленях. Руки у неё были маленькие, с коротко остриженными ногтями. Без маникюра.
Никто ничего не сказал.
Официант принёс закуски: тарталетки с красной рыбой, сырную тарелку, зелень. Галина положила себе на тарелку два тонких ломтика сыра. Есть не хотелось. Но руки должны быть заняты.
Первый тост произнёс Светкин брат. Длинный, путаный, с цитатой из какого-то фильма, которую половина стола не узнала. Все выпили. Галина пригубила вино: белое, кислое, слишком холодное.
За столом стало шумно. Разговоры распались на островки: коллеги обсуждали директора, Лёша рассказывал жене что-то на ухо, кто-то смеялся в дальнем конце. И только в их части стола держалась тишина.
Трое. Костя, Юля, Галина. Треугольник, в который никто не хотел входить и из которого никто не мог выйти.
Галина чувствовала, как Юля рядом двигает вилкой по тарелке. Не ест. Перекладывает. Скрежет металла по фарфору, еле слышный, но в этой тишине оглушительный.
Костя пил вино быстрее обычного. Стакан, второй. Наливал сам, не дожидаясь официанта.
— Вкусно тут, да? Светка молодец, что выбрала это место.
Это сказала Юля. Ей. Галине. Голос высокий, чуть дрожащий по краям, как нитка, натянутая слишком сильно.
Галина повернулась. Посмотрела на неё. Вблизи у Юли были серые глаза с жёлтыми крапинками вокруг зрачка. И родинка у левого виска, маленькая, почти незаметная.
— Да. Кухня хорошая.
Юля кивнула. Отвернулась. И Галина увидела, как она сглотнула, как дёрнулся кадык под тонкой кожей. Нервничает. Ещё как нервничает.
Галина вспомнила мартовский вечер полтора года назад. Костя ушёл. Она стояла в прихожей и смотрела на вешалку, с которой исчезла его куртка. Крючок качался. Медленно, как маятник.
Алиса вышла из комнаты через час. Сняла наушники, посмотрела на мать.
— Мам. Он ушёл?
— Ушёл.
— Насовсем?
— Не знаю.
Алиса села рядом. Не обняла, не заплакала. Просто села. Им обеим было достаточно.
Потом были документы, раздел квартиры, споры о том, кому остаётся машина. Костя вёл себя порядочно, если это слово вообще применимо к человеку, который уходит. Платил алименты на Алису до копейки, каждый месяц, пятнадцатого числа. Звонил дочери по средам и субботам. Приезжал на её школьные концерты, стоял в заднем ряду и хлопал громче всех.
Галина с ним не разговаривала. Не из злости. Из экономии сил. Каждое слово, обращённое к нему, стоило ей чего-то, чему она не могла найти названия. Как будто монеты из карманов сыплются, а подбирать некогда.
Светка знала всё. С первого дня. Она приехала к Галине в тот вечер, через два часа после Костиного ухода. Привезла торт «Прага» из кулинарии на углу и бутылку коньяка.
— Ты как?
— Нормально.
— Врёшь.
— Вру.
Они пили коньяк на кухне, и Светка не задавала вопросов. Она умела молчать рядом. Это редкое качество, и Галина его ценила.
Потом, через месяц, Светка осторожно спросила:
— Он с кем-то?
— С кем-то. Я не знаю подробностей.
— И не хочешь?
— Нет.
Это была правда. Тогда. Галина не хотела знать, кто эта женщина, как выглядит, где живёт. Не хотела примерять на себя чужую жизнь и искать в ней то, чего не хватило в своей.
А потом узнала. Случайно. Алиса однажды обронила: «Папа с Юлей ходил в кино». И имя осело внутри, как песок на дне стакана.
Музыка стала громче. Кто-то вывел Светку танцевать. Она смеялась, откидывая голову назад, и серьги сверкали, как маленькие молнии.
Галина смотрела на подругу и пыталась понять: почему? Зачем посадить их рядом? Места за столом хватало. Двадцать восемь карточек, длинный стол буквой «П». Можно было развести их по разным концам. Можно было вообще не звать Юлю с Костей.
Но Светка позвала. И посадила.
Галина не верила в случайность. Светка преподавала литературу двадцать лет. Она знала, что такое композиция.
— Можно вас попросить передать хлеб?
Юля. Опять Юля. С этим дрожащим голосом и короткими ногтями.
Галина взяла корзинку. Протянула. Их пальцы почти соприкоснулись, и Юля отдёрнула руку на миллиметр раньше, чем нужно.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Тишина.
Костя через стол делал вид, что разговаривает с Лёшей. Но Галина видела: он не слушает. Он смотрит краем глаза. Туда, где сидят они. Две женщины, между которыми расстояние в ладонь и полтора года.
Второй тост. Третий. Кто-то запустил караоке. Учительница биологии из Светкиной школы пела Пугачёву, старательно и мимо нот. Все хлопали.
Галина выпила второй бокал вина. Кислота отступила, стало теплее. Она расслабила плечи, которые, оказывается, были поджаты всё это время. Напряжение сидело в них, как арматура в бетоне.
Юля тоже выпила. Щёки порозовели, и она перестала двигать вилкой. Начала есть. Аккуратно, откусывая маленькими кусочками, как птица.
— Вы работаете с Светланой Андреевной?
Юля задала вопрос, не поворачивая головы. Смотрела в тарелку.
— Нет. Мы дружим. Давно.
— А. Понятно.
Пауза.
— А вы? Как познакомились?
— Через Костю.
Галина кивнула. Взяла ломтик хлеба. Разломила пополам. Крошки упали на скатерть, мелкие и белые, как первый снег.
— Он много про вас рассказывал.
Это Юля произнесла тихо. Так тихо, что Галина не была уверена, правильно ли расслышала. Музыка играла, кто-то смеялся, звон бокалов.
— Что рассказывал?
— Что вы сильная. Что у вас дома всегда порядок. Что Алиса в вас.
Галина положила хлеб на тарелку. Что-то сдвинулось внутри. Не в груди. Глубже. Там, где нет названия для ощущений.
Она вспомнила, как Костя однажды сказал: «Ты как крепость, Галь. Красивая, надёжная. Но внутрь не попасть».
Это было за год до его ухода. Они лежали в темноте, и он говорил в потолок. Она промолчала. Не потому что нечего было ответить. Потому что не знала, как открыть ворота, которые закрылись так давно, что заросли мхом.
Она думала об этом потом. Много раз. Перебирала в памяти их семнадцать лет: как готовила ужины, как гладила его рубашки, как ждала его с работы. И ни разу не сказала: мне плохо, мне одиноко, мне нужно, чтобы ты просто сел рядом и ничего не делал.
Не сказала. Ни разу.
А он не спросил.
Или спросил, а она ответила «нормально». Так, как отвечала Светке. Так, как отвечала всем.
Светка подошла к ним между четвёртым и пятым тостом. Наклонилась, положила руку Галине на плечо.
— Ты как?
— Нормально.
Светка сжала пальцы. Не сильно. Но Галина почувствовала.
— Я хотела тебе сказать заранее. Что они будут. Не смогла.
— Почему?
— Боялась, что не придёшь.
Галина посмотрела подруге в глаза. Светкины ресницы были накрашены густо, и одна слиплась, как лучик. Тушь дорогая, а результат тот же, что с дешёвой. Почему-то эта мысль показалась смешной.
— Ты права. Не пришла бы.
— Знаю.
Светка выпрямилась. Отошла к другим гостям.
Галина сидела и слушала, как внутри перекатывается что-то тяжёлое. Обида? На Светку, которая не предупредила? На Костю, который привёл Юлю сюда? На себя, которая осталась сидеть вместо того, чтобы встать и уехать?
Всё вместе. И ничего конкретного.
В туалетной комнате было тихо. Галина закрыла за собой дверь, встала у зеркала. Лицо нормальное. Спокойное. Тени не потекли, помада на месте. Сорок два года, тёмные брови, морщинка между ними, которая появилась в тот мартовский вечер и с тех пор не ушла.
Она включила воду. Подставила запястья под холодную струю. Старый приём: мама научила, когда Галине было четырнадцать и она поссорилась с первым мальчиком. «Холодная вода на запястья, и дыши».
Дверь открылась. Юля.
Они посмотрели друг на друга в зеркале. Юля стояла на пороге, одна рука на ручке двери, другая прижата к животу.
— Извините. Я подожду.
— Заходите. Я уже.
Галина закрыла кран. Вытерла руки бумажным полотенцем. Медленно. Тщательно. Каждый палец отдельно.
Юля прошла к соседней раковине. Поправила волосы. В зеркале они стояли рядом: Галина в изумрудном платье, выше на голову, с прямой спиной, и Юля в красном, маленькая, с покрасневшим носом.
— Я знаю, кто вы.
Это сказала Юля. Тихо. Глядя в зеркало, не оборачиваясь.
— Я тоже знаю, кто вы.
Юля прикусила нижнюю губу. У неё на правой руке, на безымянном пальце, было тонкое кольцо с камнем. Такие дарят, когда делают предложение. Значит, всё серьёзно.
— Мне неловко, что нас посадили рядом.
— Мне тоже.
— Я не знала заранее. Честно.
Галина посмотрела на неё. На эту родинку у виска, на эти серые глаза. Молодая. Испуганная. Влюблённая в мужчину, который уходит, застёгивая все пуговицы на рубашке, а потом перестаёт.
— Верю.
Юля выдохнула. Плечи опустились.
— Он хороший человек.
— Я знаю.
— Но он…
Она не договорила. Галина ждала.
— Он иногда закрывается. Как будто стена. И я не могу достучаться.
Галина бросила полотенце в корзину. Промахнулась. Подняла. Положила.
— Попробуйте не стучать.
Юля нахмурилась.
— Просто сядьте рядом. И подождите. Он откроет. Не сразу. Может, через час, может, через неделю. Но откроет.
Она говорила это и думала: почему я? Почему я даю советы женщине, которая забрала моего мужа? Или не забрала. Он ушёл сам. Это важное различие, которое она поняла не сразу.
Юля моргнула. Быстро, часто, как от ветра.
— Спасибо.
— Не за что.
Галина вышла. Дверь закрылась. В коридоре пахло лилиями и чьими-то сигаретами.
Она вернулась за стол. Костя посмотрел на неё, и в его взгляде она прочитала вопрос. Не словами. Линией между бровей, которую она знала семнадцать лет.
Юля вернулась через пять минут. Села. Молча.
Официант принёс горячее: стейки и овощи на гриле. Запах мяса и розмарина поплыл над столом. Галина положила себе порцию, разрезала кусок, отправила в рот. Прожевала.
Вкусно. Мясо было хорошо прожарено, с розовой серединой, и розмарин хрустел на зубах. Она ела и чувствовала голод. Настоящий, физический. Как будто тело решило: хватит, пора жить.
Юля ела тоже. Уже не как птица. Нормально. И щёки у неё были не просто розовые от вина, а тёплые, спокойные.
Они не разговаривали. Но молчание изменилось. Раньше оно было стеклянным, хрупким, таким, что любое слово могло его разбить. А теперь стало мягким, как ткань. Можно было сидеть в нём.
Светка пела. Караоке. «Миллион алых роз». Голос у неё был хриплый, низкий, ни одной верной ноты, и зал подпевал на припеве. Галина тоже открыла рот. Не пела. Просто шевелила губами.
Костя стоял у стены с бокалом. Смотрел на Светку. Или мимо Светки, на Галину. Она не стала уточнять.
— Можно?
Лёша протянул ей руку. Танцевать.
— Я не танцую.
— Сегодня танцуешь.
Он вывел её в центр зала. Лёша был неуклюжий, большой, наступал на ноги, и Галина первый раз за вечер засмеялась. По-настоящему. Коротко, неожиданно, как чихнула.
— У тебя пуговица расстёгнута, Лёш.
— Знаю. Жена говорит, я как школьник.
— Как школьник.
Они протоптались минуту и вернулись на места. Лёша поцеловал жене руку и сел. Галина пригладила волосы. Пальцы пахли чужим одеколоном и салфетками. Лёша пользовался тем же одеколоном, что и двадцать лет назад. Это было трогательно и немного грустно.
Без двадцати одиннадцать Светка вынесла торт. Огромный, белый, с сахарными цветами и надписью «45». Свечи горели ровно, сорок пять маленьких огоньков, и пламя отражалось в бокалах на столе.
Галина смотрела на Светку. На её влажные от смеха глаза, на руки, которые чуть подрагивали, когда она резала торт. И думала: двадцать два года. Столовские пирожки с капустой, коньяк на кухне, молчание вместо утешений. Она знала Светку лучше, чем кого бы то ни было. И Светка знала её.
Может, потому и посадила рядом. Не из жестокости. Из знания. Знала, что Галина не уйдёт. Знала, что выдержит. Знала, что ей нужно это увидеть: женщину, которая не враг, а просто другой человек, который тоже не спит по ночам и пытается достучаться до мужчины, закрытого на все замки.
А может, Светка ошиблась. И это был просто плохой расклад.
Но Галина осталась. И это было важнее причин.
Торт был абрикосовый. Крем сладкий, бисквит влажный, с лёгкой кислинкой от фруктов. Галина съела кусок целиком. Юля тоже. Они ели молча, сосредоточенно, и вилки стучали по тарелкам в одном ритме.
Костя подошёл. Встал между их стульями. Руки в карманах серого пиджака.
— Галь. Можно на минуту?
— Говори здесь.
— Я хотел…
— Здесь, Костя.
Он замолчал. Потёр переносицу. Жест, который Галина видела тысячу раз: перед важным разговором, перед извинением, перед ложью.
— Прости, что так получилось. Я не знал, что вы рядом.
— Я знаю.
— Тебе нормально?
— Нормально.
Он стоял. Ждал чего-то. Может, другого ответа. Может, крика, слёз, упрёков. Чего-то, что помогло бы ему почувствовать себя наказанным и через наказание освобождённым.
Но Галина не дала ему этого.
— Иди к гостям, Костя. Тут юбилей.
Он ушёл. Юля сидела тихо, как мышь. Вилка замерла в воздухе.
— Вы правда в порядке?
— Правда.
И Галина вдруг поняла, что не врёт.
В одиннадцать начали расходиться. Коллеги ушли первыми, потом Лёша с женой. Светка стояла у входа и обнимала каждого.
Галина накинула пальто. Май, но вечером холодно, ветер с реки забирался под подол.
— Вам вызвать такси?
Юля. Стояла рядом, в лёгком пальто, без шарфа. Дрожала, но не признавалась.
— Я на машине.
— А. Хорошо.
Пауза. Ветер. Фонарь у входа гудел, как шмель.
— Юля.
— Да?
— У него аллергия на мяту. Если будете заваривать чай, берите ромашку.
Юля моргнула. Открыла рот. Закрыла.
— Спасибо.
Галина кивнула. Пошла к машине. Каблуки стучали по асфальту, гулко и ровно, как метроном.
В машине она сидела три минуты, не заводя двигатель. Руки на руле. Фары выключены.
За окном ресторан светился тёплыми окнами. Кто-то ещё танцевал внутри. Силуэты за шторами двигались медленно, как водоросли.
Галина достала телефон. Сообщение от Алисы: «Мам, Персик опять скинул горшок с фиалкой. Я убрала».
Она набрала ответ: «Спасибо, солнце. Еду домой».
Стёрла. Набрала заново: «Спасибо. Скоро буду. Купить мороженое?»
Алиса ответила через секунду: «Фисташковое!!»
Галина улыбнулась. Завела машину. Фары включились, и тень на стене ресторана качнулась, как маятник.
Она выехала на набережную. Река блестела чёрным и оранжевым, фонари отражались в воде длинными полосами. Воздух был свежий, с привкусом реки и тополиных почек.
Радио включилось само: какая-то станция, которую она не слушала. Женский голос пел что-то медленное, незнакомое, красивое. Галина не стала переключать.
Магазин у дома работал до полуночи. Галина зашла, взяла фисташковое мороженое, две пачки. Постояла у витрины. Добавила пачку печенья и литр молока.
Кассирша, девочка лет двадцати, с синими ногтями и кольцом в носу, пробила покупки и сказала:
— Пакет нужен?
— Нужен.
— Два рубля.
— Хорошо.
На улице пахло мокрым асфальтом. Дождь прошёл, пока она была в ресторане, и теперь всё блестело: скамейки, машины, лужи, отражающие фонари.
Галина поднялась на третий этаж. Ключ повернулся в замке. Из квартиры пахло кошачьим кормом и чем-то тёплым, сдобным. Алиса пекла.
— Мам!
Дочь выбежала из кухни. Шестнадцать лет, длинные руки, отцовские серые глаза. Фартук в муке.
— Я шарлотку сделала. Только она кривая получилась.
— Покажи.
Шарлотка стояла на столе. Кривая. С одной стороны поднялась, с другой просела. Яблоки торчали из теста, как островки.
— Красивая.
— Мам, она кривая.
— Зато настоящая.
Алиса фыркнула. Взяла мороженое, прижала к груди.
— Фисташковое! Ты лучшая.
Галина повесила пальто. Сняла туфли. Ноги гудели после каблуков, и прохлада пола была как награда.
Персик пришёл из комнаты, толстый, рыжий, с надменной мордой. Потёрся о ногу и ушёл обратно.
— Мам, ты как? Хорошо было?
Алиса спрашивала легко, между ложками мороженого. Не знала, кто был на юбилее. Или знала. С ней никогда нельзя было быть уверенной.
— Хорошо.
— Светлана Андреевна довольна?
— Очень.
— Ты танцевала?
— С Лёшей.
— Он снова наступал на ноги?
— Конечно.
Алиса засмеялась. Мороженое капнуло на стол. Она вытерла пальцем и облизала.
Галина разрезала шарлотку. Два куска. Положила на тарелки, те самые, белые с синей каёмкой, которые остались от бабушки. Одна тарелка с трещиной на дне, но выбросить рука не поднималась.
Они сидели на кухне. За окном темнота, фонарь во дворе, чей-то балкон с горящей лампой. Шарлотка была кислая, яблоки зимние, жёсткие, но тесто мягкое и тёплое.
Алиса ела и рассказывала про школу. Про учительницу физики, которая путает формулы. Про подругу Машу, которая влюбилась в мальчика из параллельного класса. Про кота, который днём залез в шкаф и спал там четыре часа.
Галина слушала. Кивала. Жевала шарлотку.
И думала о том, что сегодня произошло. Не на уровне мыслей. На уровне ощущений. Как будто внутри был сосуд с мутной водой, и кто-то встряхнул его, а потом поставил на ровную поверхность. Муть ещё кружилась, но уже оседала.
Она не простила Костю. Не пожалела Юлю. Не обиделась на Светку.
Она просто просидела весь вечер на своём месте. На том, где было написано её имя. И не ушла.
Вот и всё.
Перед сном она проверила телефон. Сообщение от Светки: «Галь, прости меня. Я дура. Но ты молодец. Люблю тебя».
Галина набрала ответ. Стёрла. Набрала снова. Стёрла.
Написала: «Торт был вкусный. Спокойной ночи».
Положила телефон на тумбочку. Экраном вниз.
Персик запрыгнул на кровать, покрутился и лёг в ногах. Тёплый, тяжёлый.
Галина закрыла глаза.
За стеной Алиса тихо включила музыку. Что-то знакомое, мелодичное. Звук доносился через стену, приглушённый, как голос из другой комнаты.
Она лежала и слушала. Потолок в темноте казался выше обычного. Где-то далеко проехала машина, луч фар скользнул по занавеске и ушёл.
Завтра будет воскресенье. Она сварит кофе, пожарит сырники, и они с Алисой будут сидеть на кухне, и Персик будет ходить между стульями, выпрашивая кусочек.
Завтра.
А сейчас она лежала в темноте, и внутри было тихо. Не пусто. Тихо. Как в доме после долгого ремонта, когда всё наконец встало на место и можно просто дышать.
Карточка с золотым вензелем. «Галина». Она осталась на столе в ресторане, между пустыми бокалами и крошками от торта. Завтра уборщица сметёт её вместе с лепестками лилий и конфетти.
А имя останется. Здесь, в этой квартире, на этой кровати, в этой жизни, которую она не выбирала, но которая была её. Целиком.
