— Вставай, белоручка, девятый час идет, а у тебя грязь по углам расплодилась!
Голос матери прорезал утреннюю тишину, словно тупой кухонный нож. Я резко открыла глаза, ощущая, как внутри всё сжимается от привычного, липкого холода.
Елена Викторовна стояла в дверях моей спальни, подбоченясь и глядя на меня с глухим презрением. В руках она сжимала швабру, а её подбородок был высоко заран.
— Я работала до одиннадцати вечера, — ответила я, не поднимая головы с подушки. — Суббота — мой единственный выходной. Уйди и дай мне поспать.
— Работящая какая выискалась! — усмехнулась мать, с грохотом прислоняя швабру к косяку. — В моем доме в такое время уже все полы блестели, а ты только жрать да спать горазда!
— Это не твой дом, — тихо, но отчетливо произнесла я, садясь на кровати. — Твой дом ты продала полгода назад.
Лицо Елены Викторовны мгновенно багровело, а пальцы на ручке швабры побелели.
Пять лет назад я взяла эту однушку в ипотеку, выскребая последние копейки и отказывая себе буквально во всем. Это был мой личный остров безопасности.
Мать же всегда считала себя умнее всех. Насмотрелась сомнительных тренингов, решила стать бизнесвумен и пустила под молоток свою двухкомнатную квартиру.
Естественно, так называемый бизнес прогорел, не просуществовав и трех месяцев. Деньги испарились, а сама Елена Викторовна осталась на улице без гроша за душой.
Месяц назад она позвонила мне среди ночи и плакала в трубку, умоляя приютить на пару недель, пока не найдет работу.
Я пожалела её, глупая. Пустила. И теперь каждый божий день превращался в настоящий ад.
— Ах вот как ты заговорила! — заверещала мать, делая шаг вглубь комнаты. — На мать нападаешь? Да если бы не я, ты бы вообще под забором подохла!
— Ты путаешь времена, — проговорила я, вставая с постели. — Сейчас под забором чуть не оказалась ты, а я тебя спасла.
На кухне меня ждал очередной неприятный сюрприз. Мои любимые фарфоровые чашки были сдвинуты на дальнюю полку, а на столе гордо красовался старый, облупленный эмалированный чайник.
— Я переставила посуду, — крикнула мать мне в спину, заходя следом. — У тебя всё стояло совершенно неудобно. И вообще, кружки твои тонкие — дрянь полная!
— Не трогай мои вещи, — я постаралась сдержать подступающую тошноту от гнева. — Я ждала этой квартиры слишком долго, чтобы кто-то переставлял тут чашки без моего ведома.
— Я не «кто-то», я твоя мать! — рябчик её голоса заставил меня поморщиться. — Пока ты живешь под моей опекой…
— Какой еще опекой?! — я резко повернулась к ней. — Мне двадцать восемь лет! Я плачу за эту квартиру сорок тысяч в месяц, я покупаю продукты, я оплачиваю твои сигареты!
— Подумаешь, благодетельница! — выпрямилась она. — Родила на свою голову эгоистку. Наша Муська и то умнее была, хоть и из окон прыгала!
Воспоминание о детстве и той несчастной кошке кольнуло где-то под дыхом. К кошке мать относилась мягче: за ссаные углы её слегка журили, а меня за немытую тарелку могли лишить еды на день.
— Не сравнивай меня со своей кошкой, — отрезала я. — И запомни: либо ты уважаешь мои границы, либо ищешь себе другое жилье прямо сегодня.
Мать лишь ядовито ухмыльнулась, не поверив ни единому моему слову. Она была уверена, что я никогда не прошу родную мать.
Когда я подошла к вешалке за курткой, то замешкалась. На тумбочке лежала раскрытая мамина сумка, а из нее выглядывал уголок пухлого кожаного конверта на молнии.
Я видела этот конверт раньше. Именно в нем Елена Викторовна хранила все деньги от продажи своей двухкомнатной квартиры.
Напряжение в прихожей стало почти ощутимым. Мать заметила мой взгляд и моментально подскочила, заслоняя сумку своим телом.
— Нечего глазами рыскать! — рявкнула она, застегивая молнию. — Свои пожитки считай!
— Ты же говорила, что прогорела до последней копейки, — медленно проговорила я, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. — Что у тебя даже на съем комнаты ничего не осталось.
— Мало ли что я говорила! — отрезала мать, отступая на шаг. — Нашлась тут следовательница. Иди куда шла!
Я оделась и вышла на улицу, но мысли о конверте не давали мне покоя. Проведя весь день у подруги, я пыталась собрать мозаику воедино.
Вернувшись вечером, я надеялась, что мы сможем хотя бы спокойно поговорить. Но едва я повернула ключ в замке, как поняла: меня ждет продолжение военной операции.
В прихожей стоял стойкий запах дешевых духов и чужой жареной рыбы, которую я категорически не переносила.
— О, явилась, — донесся из гостиной громкий развязный голос.
Я заглянула в комнату и остолбенела. За моим журнальным столиком сидела незнакомая грузная женщина с ярким макияжем и потягивала вино из моего бокала.
— Это еще кто? — спросила я, опуская ключи на полку.
— Это Жанна, моя деловая партнерша, — гордо заявила мать, выходя из кухни с тарелкой закусок. — Мы обсуждаем наш новый стартап.
— В девять вечера? В моей квартире? Без моего разрешения? — я перевела холодный взгляд с матери на гостью.
— Девочка, не шуми, — подала голос Жанна, даже не повернув головы. — Мы взрослые люди, решаем серьезные финансовые вопросы. Иди погуляй еще часок.
Хорошо, наглость этих двух девиц зашкаливала за все мыслимые пределы.
— Из моей квартиры прямо сейчас выметаются все посторонние, — сказала я, чеканя каждое слово. — У вас пять минут.
Гостья недовольно поджала губы, но, глянув на мое лицо, быстро собрала свою сумочку и буквально выскочила за дверь, даже не попрощавшись.
— Ты совсем с ума сошла?! — набросилась на меня мать, как только за Жанной закрылась дверь. — Ты сорвала мне важнейшую сделку!
— Сделку? — перебила я её. — Сделку по вкладыванию оставшихся денег в очередную пирамиду?
— Это не пирамида! — заверещала Елена Викторовна. — Это инвестиционный фонд! Жанна обещает тридцать процентов в месяц!
— Да она обычная мошенница! — выкрикнула я. — Ты уже одну квартиру просрала, теперь хочешь выбросить последнее?
— Это мои деньги! — мать брызгала слюной, подступая ко мне вплотную. — Что хочу с ними, то и делаю! А ты здесь вообще никто!
— Я здесь хозяйка, — напоминала я, чувствуя, как закипает холодная ярость. — И если ты продолжишь приводить сюда сомнительных личностей, ты вылетишь отсюда вместе с ними.
Мать демонстративно повернулась ко мне спиной и ушла в спальню, с грохотом заперев дверь на защелку.
На следующее утро я встала раньше обычного, надеясь спокойно попить кофе перед работой. Но на столе меня ждал неприятный сюрприз.
Мой ноутбук, который я никогда не разрешала трогать, лежал открытым. Рядом стояла чашка с недопитым чаем, оставив темный липкий круг прямо на клавиатуре.
— Ты совсем страх потеряла? — спросила я маму, когда она вышла из ванной в моем махровом халате.
— А что такого? — равнодушно отозвалась она. — Мне нужно было в соцсетях с партнерами списаться. Твой компьютер все равно без дела пылился.
— Это мой рабочий инструмент! — голос мой сорвался на фальцет. — Ты пролила на него чай!
— Вытри и не ори, — отмахнулась мать. — Великая проблема! Лучше бы суп сварганила, а то в холодильнике шаром кати.
Я подошла к компьютеру и попыталась вытереть жидкость салфеткой, но экран неожиданно погас, и ноутбук издал тихий тикающий звук.
Плата сгорела. Ремонт обойдется мне минимум в тридцать тысяч рублей.
— Ты оплатишь ремонт, — проговорила я, поднимая на нее глаза.
— Из каких шишей? — хмыкнула мать. — У меня денег нет, ты же сама прекрасно знаешь.
— У тебя есть конверт в сумке, — напомнила я. — Доставай и плати за испорченную вещь.
Лицо матери исказилось злобой.
— Ни копейки ты не получишь! — гаркнула она. — Это пенсионный капитал! А ты молодая, еще заработаешь!
— Значит, мы вычитаем эту сумму из твоего проживания, — отрезала я. — Даю тебе три дня, чтобы найти работу и убраться отсюда.
— Посмотрим, кто кого перепрячет, — зловеще прошептала мать и ушла на балкон.
Вечером того же дня меня ждал новый удар. Я вернулась домой и обнаружила, что замки в входной двери заменены.
Мой ключ просто не входил в замочную скважину.
Я принялась с силой стучать в дверь, чувствуя, как внутри нарастает паника.
— Кто там? — отозвался за дверью ехидный голос матери.
— Открывай! Ты совсем из ума выжила? Зачем ты сменила замки?!
— А чтобы ты знала, как с матерью разговаривать! — прокричала она через дверь. — Походишь, померзнешь, авось шелковой станешь! Ключи получишь только тогда, когда попросишь прощения на коленях!
Это было уже слишком. Она решила захватить мою квартиру и запереться внутри.
— Если ты не откроешь через минуту, я вызываю полицию и МЧС! — крикнула я в щель. — У меня есть все документы на эту квартиру!
За дверью воцарилась тишина. Спустя полминуты замок щелкнул, и дверь слегка приоткрылась.
Мать стояла на пороге с торжествующим видом, держа в руках бумажную папку.
— Вызывай хоть президента, — усмехнулась она. — У меня тоже есть документ.
Она протянула мне помятый лист бумаги с синей печатью. Я быстро пробежала глазами по тексту и обомлела.
Это была дарственная. Точнее, копия договора дарения нашей старой квартиры, где черным по белому было написано, что десять лет назад я якобы отказалась от своей доли в её пользу.
— Ты сама мне её отдала, — заявила мать. — Так что ты мне до конца жизни обязана за то, что я тебя вообще вырастила и человеком сделала!
— Эта бумажка не имеет никакой юридической силы в отношении ЭТОЙ квартиры! — выкрикнула я, потрясая листом. — Эта квартира куплена на МОИ деньги и оформлена только на МЕНЯ!
— А мне плевать! — отрезала мать. — По закону совести ты должна делиться со мной всем!
Я выхватила у нее папку и сделала шаг внутрь квартиры, решительно оттолкнув её плечом.
— Всё, мое терпение лопнуло, — проговорила я. — Собирай вещи.
— Не уйду! — заупрямилась мать, садясь на диван и скрещивая руки. — Выноси меня вместе с диваном!
Я не стала спорить. Достала телефон и набрала номер участкового.
— Здравствуйте, — четко произнесла я в трубку. — У меня в квартире находится посторонний человек, который сменил замки и отказывается покидать помещение. Адрес…
Мать побледнела и вскочила с дивана.
— Ты что, реально полицию вызываешь?! — заверещала она. — На родную мать?!
— Ты мне больше не мать, — тихо сказала я, сбрасывая вызов после того, как дежурный принял заявление. — Ты просто заигравшийся тиран, который решил, что может ломать мою жизнь вечно.
Участковый приехал через двадцать минут. Молодой лейтенант долго листал мои документы на квартиру, потом смотрел на мамину копию старого договора и качал головой.
— Гражданка, — обратился он к Елене Викторовне. — Документы на право собственности принадлежат вашей дочери. Вы здесь даже не прописаны. Прошу вас покинуть помещение.
— Да как вы смеете?! — раскричалась мать. — Она же дочь моя! На улицу меня выгоняет!
— Если вы не выйдете добровольно, мне придется доставить вас в отдел за нарушение общественного порядка и незаконное перебуривание замков, — строго ответил полицейский.
Елена Викторовна поняла, что игра окончена. Её лицо исказилось от бессильной злобы.
Она кинулась в спальню и стала с грохотом швырять свои вещи в чемодан, выкрикивая проклятия в мой адрес.
— Ты подавишься этой квартирой! — орала она, проходя мимо меня к выходу. — Ты останешься одна, старая дева, никому не нужная! Слышишь?!
— Слышу, — спокойно ответила я. — Всего доброго, Елена Викторовна.
Она выскочила в подъезд, громко хлопнув дверью. Участковый посоветовал мне завтра же снова сменить замки и подписать акт о выселении, после чего попрощался и ушел.
Я осталась одна в разгромленной прихожей. Вокруг валялись куски сбитой штукатурки от новой замочной скважины, на полу чернели следы чужой обуви.
Я прошла на кухню, открыла окно и впустила свежий ночной воздух.
На столе всё так же стоял облупленный эмалированный чайник. Я взяла его и без сожаления отправила прямо в мусорное ведро.
Победа не принесла мне радости. Внутри была лишь выжженная пустыня и тяжелый осадок от понимания, что самого близкого человека у меня никогда не было.
Но впервые за все двадцать восемь лет я чувствовала себя абсолютно свободной.
