Свекровь настаивала на встрече. Первый раз Рита промолчала. Второй раз ушла в слезах. На третий положила в карман диктофон и поехала с одним вопросом: что именно происходит, когда меня нет в комнате?
Первый звонок раздался в воскресенье, около девяти утра. Рита стояла у плиты и переворачивала оладьи. Телефон лежал на подоконнике экраном вверх, и она увидела имя свекрови раньше, чем услышала мелодию.
— Маргарита, нам нужно поговорить. Всей семьёй. Приезжайте сегодня к четырём.
Голос Зинаиды Павловны звучал так, будто она не приглашала, а вручала повестку. Ровный, без интонации. Как зачитывают список покупок.
— Хорошо, я передам Глебу, — ответила Рита и положила трубку.
Оладья на сковороде подгорела. Она сняла её лопаткой и выбросила в мусорное ведро. Потом постояла, глядя на оставшееся тесто в миске, и почему-то расхотела готовить.
Глеб вышел из душа, вытирая голову полотенцем. Капли падали на паркет, и Рита каждый раз замечала это, но не говорила. Привыкла.
— Твоя мама звонила. Хочет, чтобы приехали к четырём. Семейный разговор.
Он повесил полотенце на спинку стула.
— Про что?
— Не сказала.
— Ладно, поедем.
Вот так просто. Ладно, поедем. Глеб никогда не спрашивал подробностей, когда звонила мать. Не потому что доверял. Скорее, привык не вникать. Рита заметила это на втором году брака и тогда ещё решила, что это удобно. Мужчина, который не лезет в отношения свекрови и невестки. Потом поняла: он не лезет вообще ни во что.
К дому Зинаиды Павловны они подъехали без пяти четыре. Пятиэтажка на Ленинградской, третий подъезд, второй этаж. Рита знала этот маршрут наизусть: четырнадцать ступеней до площадки, коврик с надписью «Добро пожаловать», запах варёной картошки из-под двери.
Зинаида открыла сразу, будто стояла за дверью.
— Проходите. Чай на столе.
Ей было шестьдесят два, но выглядела она на пятьдесят пять. Ровная спина, тёмные волосы с проседью, всегда убранные в низкий пучок. Брови густые, почти прямые, без изгиба. Губы тонкие. Когда Зинаида молчала, казалось, что она оценивает. Когда говорила, казалось то же самое.
На кухне стоял накрытый стол: три чашки, заварочный чайник с ситечком, тарелка с «Юбилейным». Рита села на своё обычное место, у окна. Глеб напротив. Зинаида во главе.
— Я хотела обсудить ситуацию, — начала свекровь, складывая руки на столе. Пальцы переплетены, кольцо обручальное на правой, хотя свёкор умер девять лет назад.
— Какую ситуацию? — спросил Глеб.
— Вашу.
Пауза. Рита взяла печенье и надломила его пополам. Крошки посыпались на блюдце.
— Мне Валентина сказала, что вы квартиру смотрели. На Парковой.
Валентина. Соседка Зинаиды, работавшая в агентстве недвижимости. Рита вспомнила, как две недели назад они с Глебом ездили смотреть двушку. Ничего серьёзного. Просто прицениться, понять рынок. Они снимали однокомнатную уже три года, и Рита устала от чужих стен.
— Мы просто смотрели, — сказал Глеб.
— Просто смотрели, — повторила Зинаида. — А мне не сказали.
— Мам, мы ничего не решили.
— Вот об этом и разговор.
Она налила себе чай. Движения точные: крышку сняла, ситечко отставила на блюдце, крышку вернула. Рита следила за руками свекрови и ждала.
— У меня есть предложение. Я готова помочь с первым взносом. Но при условии.
Глеб поднял глаза.
— При каком?
— Квартира оформляется на тебя. Только на тебя.
Рита положила половинку печенья на блюдце. Медленно, как будто это требовало усилия. Внутри что-то качнулось, но она не подала виду. Пальцы чуть сжали край стола под скатертью.
— Мам, зачем? — Глеб нахмурился, и между бровей появилась та самая складка, которую Рита знала как предвестник отступления. Он злился, но недостаточно, чтобы спорить.
— Затем что мало ли что. Ты мой сын. Я хочу быть уверена.
Рита молчала. Она смотрела на узор скатерти: мелкие голубые цветы на белом фоне. Считала цветы в одном ряду. Семь. Потом ещё семь в следующем.
— Рит, ты чего молчишь? — Глеб повернулся к ней.
— А что мне сказать?
— Ну, скажи что-нибудь.
Она посмотрела на свекровь. Зинаида пила чай, и над чашкой поднимался пар. Глаза спокойные. Она ждала.
— Зинаида Павловна, мы подумаем.
— Подумайте.
Рита встала первой. В коридоре, надевая ботинки, она заметила, что шнурок на левом порвался. Завязала узлом, покороче. Глеб молча накинул куртку.
В машине они ехали минут пять, прежде чем он заговорил.
— Она не со зла.
— Я знаю.
— Просто переживает.
— Я знаю, Глеб.
Он включил радио. Играла какая-то песня из двухтысячных, и Рита смотрела в окно на фонари, которые ещё не зажглись. Небо было серое, низкое, февральское. И ей вдруг показалось, что этот разговор на кухне был не первым. Что он повторяется в разных вариантах уже три года. Просто раньше не было слова «условие».
Второй раз Зинаида позвонила через месяц. Март, четверг, середина рабочего дня. Рита сидела за компьютером в офисе страховой компании, где работала менеджером по документообороту. Монитор отражал свет из окна, и ей приходилось щуриться.
— Маргарита, нужно встретиться. Завтра, в шесть.
— Завтра у Глеба тренировка.
— Без Глеба.
Рита откинулась на спинку стула. Пластик скрипнул.
— Зинаида Павловна, если вы хотите обсудить квартиру…
— Не квартиру. Приезжай.
И положила трубку.
Рита набрала Глеба. Он ответил не сразу, на пятый гудок.
— Твоя мама хочет встретиться. Завтра. Без тебя.
— Зачем?
— Не сказала.
— Ну съезди, послушай. Может, про дачу что-то.
Про дачу. Глеб всегда находил безобидное объяснение. Дача, ремонт, квитанции. Как будто его мать не умела выстраивать разговор так, что после него хотелось курить, хотя Рита бросила четыре года назад.
Она приехала на пятнадцать минут раньше. Село на лавку у подъезда. Снег уже подтаял, и лавка была мокрой, но Рита не встала. Смотрела на окна второго этажа. Свет горел на кухне. Тюль шевельнулся. Может, показалось.
Зинаида снова открыла сразу.
— Раздевайся. Суп будешь?
— Нет, спасибо.
— Как хочешь.
На этот раз стол был накрыт на двоих. Две чашки, сахарница, лимон на блюдце, порезанный тонкими кружками. Зинаида разлила чай и села напротив.
— Я буду говорить прямо.
— Хорошо.
— Ты хорошая девочка, Маргарита. Но ты не для Глеба.
Тишина. Холодильник гудел на одной ноте. За стеной у соседей работал телевизор: неразборчивые голоса, потом смех.
Рита не пошевелилась. Руки лежали на коленях. Она заметила, что ногти на правой руке коротко обрезаны, а на левой чуть длиннее. Не успела подровнять.
— В каком смысле? — голос вышел тише, чем хотела.
— В прямом. Глебу нужна женщина, которая будет рядом. А ты всё время куда-то стремишься. Квартира, ремонт, какие-то планы. Ему от этого тревожно.
— Ему тревожно?
— Да.
— Он вам это сказал?
— Он мне сын. Мне не нужно, чтобы он говорил.
Рита подняла чашку. Чай был горячий, обжёг верхнюю губу. Она поставила чашку обратно и промокнула губу тыльной стороной ладони.
— Зинаида Павловна, мы с Глебом сами разберёмся.
— Вы три года разбираетесь. Ребёнка нет. Квартиры нет. Разбираетесь.
Слово «ребёнка» ударило точно. Они с Глебом не то чтобы не хотели. Просто откладывали. Сначала ждали стабильности, потом привыкли ждать. Рита ходила к врачу полгода назад. Всё в порядке. Глеб не ходил. Сказал: потом.
— Это наше с ним дело.
— Ваше. Но пока ваше дело стоит на месте, мой сын стареет. Ему тридцать пять. Мне шестьдесят два. Я хочу увидеть внуков.
Рита встала. Ноги были как чужие, и она задела коленом ножку стола. Чай в чашках качнулся.
— Спасибо за чай.
— Ты обиделась.
— Нет. Мне пора.
Она вышла в коридор, надела ботинки. Шнурок на левом так и был завязан узлом. Куртка пахла стиральным порошком и чуть-чуть сыростью от лавки.
На улице вдохнула. Воздух был сырой, с привкусом земли, как бывает в марте, когда снег уже не белый. Дошла до остановки, села в автобус, проехала три остановки мимо своей. Вышла, вернулась пешком. Не плакала. Просто шла и считала трещины в асфальте.
Дома Глеб лежал на диване с телефоном.
— Ну что там?
— Ничего. Попили чай.
— Вот видишь. Я же говорил, ничего страшного.
Рита ушла в ванную. Открыла воду. И только тогда, под шум воды, прижала ладони к лицу. Стояла так минуту, может две. Потом умылась, вытерла лицо полотенцем, посмотрела в зеркало. Глаза чуть покраснели, но это можно списать на усталость.
Прошли две недели. Рита не рассказала Глебу, что именно говорила его мать. Не потому что берегла. Просто не знала, как начать. «Твоя мама сказала, что я тебе не подхожу» звучало как строчка из сериала. А это была не строчка. Это были слова, сказанные за столом с клеёнкой в голубой цветочек, при свете кухонной лампы, между первым и вторым глотком чая.
Она думала об этом каждый вечер. Не специально. Просто мысль приходила сама: когда мыла посуду, когда раскладывала бельё, когда лежала в темноте и слушала, как Глеб дышит во сне. Ровно, спокойно. Как человек, которому нечего ворочать в голове.
На работе Рита ошиблась в документе. Перепутала даты в двух полисах. Начальница Ольга Дмитриевна, женщина с тяжёлыми серьгами и привычкой постукивать ручкой по столу, вызвала её.
— Маргарита, ты в порядке?
— Да, извините. Исправлю.
— Исправь. И выспись.
Рита кивнула и вернулась за стол. Монитор мерцал. Цифры плыли перед глазами, и она моргала, чтобы сфокусироваться.
Вечером, после работы, зашла в аптеку. Купила валериану и заодно пластырь, потому что натёрла мозоль новыми туфлями. Аптекарша, девушка лет двадцати, с длинной косой и веснушками на носу, сказала:
— Тридцать семь рублей сдачи.
Рита убрала мелочь в карман и подумала: тридцать семь. Ей тридцать три. Глебу тридцать пять. Зинаиде шестьдесят два. Цифры крутились, как будто в них был какой-то код.
Дома Глеб жарил яичницу. Запах масла стоял в коридоре.
— Мать звонила, — сказал он, не оборачиваясь.
— И?
— Хочет опять поговорить. В субботу.
Он перевернул яичницу. Край подгорел, и по кухне пополз горьковатый дымок.
— Опять всей семьёй?
— Да. Говорит, важное.
— Она каждый раз говорит «важное».
Глеб выключил плиту и повернулся. Лопатка в правой руке, фартук сбился набок.
— Рит, ну что ты? Ну поедем, послушаем.
— Я уже слушала, Глеб.
— Когда?
— Две недели назад. Когда ездила одна.
— И что?
— Ничего. Попили чай.
Она повторила те же слова, что сказала тогда. И он снова не услышал. Не потому что глухой. Потому что удобнее не слышать.
Рита ушла в комнату, села на кровать. Покрывало было прохладным. Она провела ладонью по ткани, ощущая мелкие рубчики.
В голове было одно: на этот раз я поеду подготовленная.
Диктофон она купила в четверг, в магазине электроники возле метро. Маленький, чёрный, размером с зажигалку. Продавец, парень с бейджиком «Артём», показал, как включать.
— Вот тут кнопка. Держит восемь часов записи. Встроенная память, шестнадцать гигабайт.
— Спасибо.
— Подарок кому-то?
Рита посмотрела на него и не ответила. Убрала диктофон в карман куртки. Он был лёгкий, почти невесомый. Но карман стал тяжелее.
Всю пятницу она репетировала. Не вслух, в голове. Что скажет, если Зинаида снова заговорит про квартиру. Что ответит, если услышит «не для Глеба». Как будет сидеть, куда девать руки. Рита понимала, что это смешно: готовиться к разговору со свекровью, как к экзамену. Но после двух предыдущих встреч у неё не осталось иллюзий. Зинаида не болтала. Зинаида строила.
В субботу утром Глеб спросил:
— Ты чего хмурая?
— Не хмурая. Задумалась.
— Про что?
— Про борщ.
Он хмыкнул и пошёл бриться. А Рита стояла у зеркала в коридоре и смотрела на своё отражение. Русые волосы в хвосте, тонкий нос с горбинкой, родинка над верхней губой слева. Тридцать три года. Пять лет в браке. Ни квартиры, ни ребёнка, ни уверенности, что муж встанет на её сторону, если придётся выбирать.
Она положила диктофон в карман кардигана. Бежевый кардиган, мягкий, с карманами на уровне бёдер. Диктофон лёг ровно, не выступал.
Дорога заняла сорок минут. Глеб вёл машину, Рита смотрела в окно. Деревья на обочине были ещё голые, но почки уже набухли, и ветки казались мохнатыми. Солнце пробивалось сквозь облака, и по лобовому стеклу бежали тени.
— Рит.
— Что?
— Ты мне скажешь, если что-то не так?
— Скажу.
Он кивнул. Положил руку на её колено. Ладонь была тёплой. Рита накрыла его руку своей, но не сжала.
У подъезда Глеб припарковался на привычное место, между сугробом и мусорным баком. Четырнадцать ступеней. Коврик. Запах картошки.
Но на этот раз пахло по-другому. Рита уловила что-то сладковатое: то ли выпечка, то ли духи. И когда Зинаида открыла дверь, Рита увидела причину.
За столом сидела женщина.
Моложе Зинаиды, старше Риты. Лет сорок пять, может чуть больше. Короткая стрижка, каштановые волосы. Серьги-капельки, бежевая блуза, маникюр. На столе перед ней стояла чашка с чаем и тарелка с шарлоткой.
— Проходите, — Зинаида посторонилась. — Познакомьтесь. Это Ольга. Моя подруга.
Глеб снял куртку.
— Здрасьте.
— Здравствуйте, — Ольга улыбнулась. Улыбка была отработанная: ровные зубы, прищур, наклон головы.
Рита стояла в коридоре и чувствовала, как диктофон в кармане давит на бедро. Она не успела его включить. Нужно было сделать это в машине, но она не решилась при Глебе.
— Я на минуту, — сказала Рита и зашла в ванную.
Закрыла дверь. Кафель был холодный, белый с голубыми разводами. Зеркало над раковиной отражало её лицо: бледнее обычного. Она достала диктофон, нажала кнопку. Красный огонёк мигнул и погас. Запись пошла. Убрала обратно в карман. Спустила воду для правдоподобия.
Когда вернулась на кухню, все уже сидели. Зинаида во главе. Глеб слева. Ольга справа. Для Риты осталось место у окна, как всегда.
— Чай, Маргарита?
— Да, спасибо.
Зинаида налила. Те же точные движения: крышка, ситечко, крышка обратно. Рита обхватила чашку ладонями. Горячая. Она не пила, просто держала.
— Я пригласила Олю, потому что она психолог.
Тишина. Глеб посмотрел на мать. Рита посмотрела на Ольгу. Ольга смотрела в свою чашку.
— Семейный психолог, — уточнила Зинаида. — Я подумала, нам не помешает.
— Мам, — Глеб начал и замолк.
— Что?
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Рита почувствовала, как сердце ускорилось. Не от страха. От чего-то другого. От понимания, что происходит. Зинаида привела психолога не для них с Глебом. Зинаида привела зрителя. Свидетеля, который профессионально подтвердит то, что она скажет.
— Ольга, расскажите, — Зинаида кивнула в её сторону.
Ольга выпрямилась. Положила руки на стол, как на экзамене.
— Зинаида Павловна попросила меня помочь вам найти общий язык. Я здесь не чтобы кого-то обвинять. Просто поговорим.
— О чём? — спросила Рита.
— О том, что вас беспокоит. Каждого.
Рита отпила чай. Обожгла язык, но не поморщилась.
— Меня беспокоит, — начала Зинаида, — что мой сын несчастлив.
Глеб уставился на мать.
— Мам, с чего ты взяла?
— Я вижу. Ты звонишь реже. Приезжаешь с кислым лицом. Маргарита всегда молчит.
— Я не молчу, — сказала Рита.
— Ты молчишь так, что слышно.
Ольга наклонила голову.
— Маргарита, а вы как себя чувствуете в этих встречах?
Рита посмотрела на неё. Серьги-капельки покачнулись.
— Вы правда хотите знать?
— Для этого я здесь.
— Хорошо. Я чувствую, что каждый раз, когда мы приезжаем сюда, мне объясняют, что я делаю не так. Первый раз, что квартира должна быть на Глеба. Не на нас, а на него. Второй раз, когда я приехала одна, мне сказали, что я «не для Глеба». Дословно.
Глеб повернулся к ней. Складка между бровей стала глубже.
— Что? Когда она тебе такое сказала?
— Две недели назад. Когда я приезжала без тебя.
— Ты мне не говорила.
— Ты не спрашивал.
Ольга делала заметки в блокноте. Ручка была синяя, с золотым колпачком. Рита следила за движением руки.
— Зинаида Павловна, вы действительно сказали Маргарите, что она «не для Глеба»?
— Я сказала иначе.
— Как именно?
— Я сказала, что Глебу нужна другая женщина. Которая будет рядом.
— А в чём разница? — спросила Рита.
Свекровь посмотрела на неё. Глаза тёмные, почти без блеска.
— В том, что я не говорила «не для Глеба». Я говорила про Глеба.
— Вы говорили про меня. Что я «всё время куда-то стремлюсь». Что ему от этого тревожно.
— Ему и правда тревожно.
— Глеб, — Рита повернулась к мужу. — Тебе тревожно?
Он молчал. Двигал чашку по столу, чуть-чуть, туда-сюда. Ногти коротко стрижены, на безымянном пальце вмятина от обручального кольца. Он снимал его, когда мыл руки, и не всегда надевал обратно.
— Мне не тревожно, — сказал он наконец. — Мне нормально.
— Вот видишь, — Рита посмотрела на свекровь.
— Он при тебе не скажет.
— А при вас?
Зинаида поджала губы. Тонкая линия стала ещё тоньше.
— Глеб, скажи ей.
— Что сказать, мам?
— Что ты хочешь ребёнка. Что ты устал ждать. Что ты ходишь ко мне и жалуешься.
Мир качнулся. Не сильно, не так, чтобы упасть. Просто пол поехал вбок на секунду, и Рита вцепилась пальцами в сиденье стула. Дерево было гладкое, лакированное, скользкое.
Глеб смотрел в стол.
— Мам, я не жалуюсь.
— А что ты делаешь? Звонишь мне, рассказываешь, что Рита опять нашла квартиру, Рита опять записалась на какие-то курсы, Рита опять составляет планы. А ребёнка нет. И ты молчишь.
— Потому что это не твоё дело, — он повысил голос. Впервые за весь разговор.
Ольга подняла руку, мягко.
— Давайте по очереди.
— Давайте, — Рита кивнула. — Я скажу. Глеб ни разу за пять лет не сказал мне: «Я хочу ребёнка. Давай попробуем». Ни разу. Я ходила к врачу одна. Предлагала ему записаться. Он говорил «потом». Каждый раз «потом». А его мать говорит мне, что это я виновата. Что я «стремлюсь куда-то». Я стремлюсь к нормальной жизни. К квартире, которая наша, а не съёмная. К планам, потому что без планов ничего не происходит.
Руки дрожали. Она убрала их под стол.
— Маргарита, — Ольга говорила мягко, но Рита слышала профессиональную интонацию, натренированную сотнями таких разговоров. — Вы чувствуете, что ваши усилия не замечают?
— Я чувствую, что меня делают виноватой. За то, что я пытаюсь.
Зинаида молчала. Чай в её чашке остыл. Пар больше не поднимался.
— Глеб, — Ольга повернулась к нему. — А вы что чувствуете?
Он потёр лоб. Ладонь была большая, с широкими пальцами. Рита помнила, как эти пальцы когда-то перебирали струны гитары. Он не играл уже два года.
— Я чувствую, что меня разрывают. С одной стороны мать. С другой жена. И обе хотят, чтобы я что-то сделал. А я не знаю, что.
— Что ты хочешь сам? — спросила Рита. Тихо, почти шёпотом.
Он поднял на неё глаза. Серые, с зеленоватыми крапинками у зрачка. Когда они познакомились, она в этих глазах утонула. Буквально. Первое свидание, кафе на набережной, он смотрел на неё и не отводил взгляд. Она думала: вот оно. Сейчас я просто буду счастлива.
— Я хочу, чтобы всё было нормально, — сказал он.
— Нормально это как?
Он не ответил.
Зинаида откашлялась.
— Ольга, скажите им.
— Что сказать?
— Что им нужно определиться. Или они строят семью, или каждый сам по себе.
Ольга закрыла блокнот.
— Зинаида Павловна, я не даю таких рекомендаций. И не могу давать. Они сами решат.
— Тогда зачем вы здесь?
— Чтобы они услышали друг друга.
— Они три года не слышат!
Зинаида ударила ладонью по столу. Не сильно, но чашки звякнули. Рита вздрогнула. Глеб откинулся на стуле.
И в этой тишине, после звяканья чашек, Рита вдруг поняла одну вещь. Простую. Зинаида боялась. Не за Глеба. За себя. Она боялась остаться одна. Муж умер, сын женился и отдалился, внуков нет. Кухня с голубыми цветами на скатерти, суп на плите, коврик у двери. И никого, кто придёт.
Это не оправдывало того, что она говорила. Но объясняло.
— Зинаида Павловна, — Рита говорила медленно, подбирая слова. — Я вас не враг.
— Я знаю.
— Тогда зачем вы так?
— Как?
— Зовёте на разговор, а сами уже всё решили. Первый раз про квартиру. Не обсудить, а поставить условие. Второй раз без Глеба, чтобы сказать мне в лицо, что я не подхожу. Третий раз с психологом, который должен подтвердить вашу правоту. Это не разговор. Это суд.
Зинаида смотрела на неё. И впервые за все встречи в глазах свекрови что-то дрогнуло. Не слеза. Что-то ниже, глубже. Как трещина в стене, которую замазывают каждый год, а она снова проступает.
— Ты умная, Маргарита. Всегда была умная.
— Это не ответ.
— Я боюсь, что потеряю сына.
Глеб опустил голову. Рита видела, как напряглись мышцы его шеи, как он сцепил пальцы в замок.
— Мам, ты меня не теряешь.
— Ты приезжаешь раз в месяц. Звонишь через раз. Когда последний раз был на кладбище у отца?
Глеб молчал.
— Вот, — Зинаида кивнула. — А я хожу каждое воскресенье. Одна.
Ольга ушла первой. Попрощалась, оставила визитку на столе и тихо закрыла дверь. Визитка была белая, с серебряным тиснением. Рита прочитала: «Ольга Викторовна Панфилова, семейный психолог, стаж 18 лет». Восемнадцать лет чужих кухонь и чужих скатертей.
Зинаида мыла чашки. Вода шумела. Рита стояла в коридоре и смотрела на свекровь через дверной проём: спина прямая, плечи напряжены, движения механические. Чашку вымыть, поставить. Следующую. Блюдце. Ложку.
Глеб надевал ботинки.
— Поехали.
— Подожди.
Рита вернулась на кухню. Подошла к раковине и встала рядом.
— Зинаида Павловна.
Свекровь не повернулась. Продолжала мыть.
— Я не заберу у вас сына.
Вода текла. Зинаида поставила чашку на сушилку. Потом другую. И только потом закрыла кран.
— Я не хотела обидеть, — сказала она. Голос был другим. Не командный, не ровный. Чуть хриплый, как будто долго молчала, хотя говорила весь вечер.
— Я знаю.
— Я правда боюсь.
— Я тоже.
Они стояли рядом у раковины, и капли стекали с перевёрнутых чашек на сушилку, а потом на столешницу, оставляя маленькие лужицы. За окном начинались сумерки. Фонарь во дворе зажёгся, и оранжевый свет лёг на тюль полосой.
— Мам, мы поехали, — Глеб стоял в дверях кухни.
— Поезжайте.
Зинаида вытерла руки полотенцем. Полотенце было вафельное, выцветшее, с едва заметными вишенками. Рита видела его тут все пять лет.
В машине Глеб долго не включал зажигание. Сидел, держась за руль обеими руками, и смотрел перед собой. Лобовое стекло запотело, и фонари снаружи превратились в размытые пятна.
— Рит.
— Да.
— Почему ты мне не сказала? Что мать тебе наговорила тогда.
Она повернулась к нему. Профиль в полумраке. Нос прямой, подбородок тяжёлый, трёхдневная щетина.
— Потому что ты бы сказал «она не со зла». И я бы молчала дальше.
Он сглотнул. Кадык дёрнулся.
— Я бы так не сказал.
— Ты сказал именно так. После первого разговора. Дословно.
Он опустил руки с руля. Потёр колени.
— Мне надо подумать.
— О чём?
— Обо всём. О том, что я хочу. Ты спросила, а я не ответил. Я правда не знаю.
— Это хотя бы честно.
— Рит, я тебя люблю.
— Я знаю.
— Я просто не умею это… ну… делать.
— Что «делать»?
— Ну вот это. Говорить. Решать. Защищать.
Она смотрела на него. И видела: он не врал. Не прятался. Он действительно не умел. Тридцать пять лет, мать с характером кремня, отец, который умер, когда Глебу было двадцать шесть, и никто не научил его стоять между двумя женщинами и не ломаться.
— Тогда учись, — сказала она. — Потому что я больше не буду ездить на эти разговоры одна.
— Не будешь.
— И квартиру мы будем оформлять на двоих. Или не будем вообще.
— На двоих.
— И к врачу ты пойдёшь. Не «потом». На этой неделе.
Он кивнул.
— На этой неделе.
Рита откинулась на сиденье. Ремень безопасности давил на ключицу, и она поправила его. За окном женщина выгуливала маленькую рыжую собаку, и собака тянула поводок к сугробу, а женщина стояла и ждала.
Глеб завёл машину. Печка зашумела, и тёплый воздух пошёл из дефлекторов. Запотевшее стекло начало проясняться, и фонари снова стали фонарями.
— Рит.
— Что?
— Я поеду к матери. Один. На неделе.
— Хорошо.
— И скажу ей. Сам.
— Что скажешь?
— Что она перестанет решать за нас. Или я перестану приезжать.
Рита посмотрела на него. Он смотрел на дорогу, но руки на руле уже не были такими напряжёнными. Что-то в нём сдвинулось. Не много. Но достаточно, чтобы она это почувствовала.
Дома Рита сняла кардиган. Повесила на крючок. И только тогда вспомнила про диктофон.
Достала из кармана. Маленький, чёрный, тёплый от тела. Красный огонёк мигал. Всё записалось. Каждое слово: и «не для Глеба», и «я боюсь потерять сына», и молчание, и звяканье чашек.
Она держала диктофон на ладони. Он весил почти ничего.
Можно было сохранить запись. На всякий случай. Как страховку. Как доказательство того, что она не придумала, не преувеличила, не «слишком эмоционально восприняла».
А можно было удалить.
Рита нажала кнопку. Экран загорелся: одна запись, сорок семь минут.
Она села на кровать. Покрывало было прохладным, и она провела по нему ладонью, как делала всегда. Мелкие рубчики под пальцами.
Глеб был в ванной. Шумела вода. Ему нужно время. Ей тоже.
Она перемотала запись на начало. Послушала первые десять секунд: шорох одежды, щелчок двери ванной, её шаги. А потом голос Зинаиды, чуть приглушённый через ткань кармана: «Чай, Маргарита?»
Рита поставила на паузу.
Сорок семь минут жизни, зажатые в чёрном корпусе. Всё, что было сказано. И всё, что не было.
Она думала минут пять. Потом открыла меню, нашла «удалить запись», и палец завис над кнопкой.
Диктофон ей не понадобился.
Не потому что ничего не произошло. А потому что произошло то, чего она не ожидала. Глеб услышал. Не мать. Не психолога. Её.
Она нажала «удалить».
Экран моргнул: «Запись удалена».
Рита положила диктофон на тумбочку, рядом с будильником, который показывал 21:14. Легла на спину и уставилась в потолок. Трещина в штукатурке шла от люстры к углу, тонкая, как волос.
Вода в ванной стихла. Глеб вышел, потирая полотенцем затылок. Сел на край кровати.
— Рит.
— М?
— Спасибо, что не промолчала.
Она повернулась на бок. Посмотрела на его спину. Широкая, чуть сутулая. Родинка между лопатками, которую она целовала на первом году и перестала замечать на третьем.
— Не за что.
Он лёг рядом. Не обнял, не придвинулся. Просто лёг. И они лежали так, в тишине, и слушали, как за стеной у соседей смеётся ребёнок, как гудит холодильник на кухне, как тикает будильник на тумбочке.
Диктофон лежал рядом. Маленький, чёрный, пустой.
А рядом с ним стояла чашка. Белая, с отбитой ручкой. Рита принесла её с кухни утром, с кофе, и забыла унести обратно. На донышке осталось кольцо от кофейной гущи.
Она посмотрела на чашку. На диктофон. На потолок.
И закрыла глаза.
