Света вытащила платье из шкафа и повесила на дверцу, чтобы оно разгладилось. Темно–синее, с запахом, чуть выше колена. Она купила его в сентябре, когда похудела на четыре килограмма после того, как три недели почти не ела от нервов. Нервы были из–за работы, а не из–за Геннадия, хотя он потом присвоил себе заслугу, сказав матери по телефону: я ей сказал, хватит жрать после шести, вот и результат.
Платье сидело хорошо. Света знала это, потому что мерила его четыре раза за два месяца, каждый раз перед зеркалом в коридоре, пока муж был на работе. Крутилась, проверяла, не задирается ли сзади, не слишком ли видно бретельки лифчика. Все было в порядке, и платье молча ждало своего выхода.
Корпоратив у Геннадия в компании намечался на пятницу. Он работал начальником отдела снабжения на заводе по производству пластиковых окон, и каждый декабрь завод арендовал зал в ресторане на окраине города с живой музыкой и шведским столом. Жен приглашали тоже. Света ходила каждый год, и каждый год Гена находил к чему придраться: то туфли слишком яркие, то серьги дешевые, то смеялась она громко.
В этот раз он зашел в спальню, увидел платье на дверце и остановился так, будто наткнулся на что–то неприятное.
– Ты это собираешься надеть?
– Да, – сказала Света, продолжая красить ресницы у зеркала на комоде. – А что?
– Света, только не надевай это платье, чтобы мне не было стыдно за тебя!
Она замерла с кисточкой у глаза и медленно повернулась к нему.
– В каком смысле стыдно?
– В прямом. Ты в нем выглядишь… ну, не по возрасту. Как будто пытаешься что–то из себя изобразить.
Свете было сорок три года. Платье было до колена, с длинным рукавом и закрытой спиной. В нем не было ничего вызывающего, кроме того, что оно ей шло и сидело идеально, и она это знала.
– Надень то серое, в котором ты была на юбилее у Тамары, – добавил он уже из коридора. – Оно нормальное.
Серое было мешковатое, скучное и какое-то будничное, повседневное. Света надевала его на юбилей Тамары, маминой подруги, где самому молодому гостю было шестьдесят два, и даже там чувствовала себя в нем невидимкой.
Она сняла синее платье с дверцы, подержала его в руках и повесила обратно в шкаф…
***
В ресторан они приехали на такси. Гена был в новом пиджаке, который купил себе сам, не спрашивая ее мнения и не переживая, не слишком ли он пытается что–то из себя изобразить. Пиджак был приталенный, с модным узким лацканом, и Света подумала, что для человека, который боится чужого осуждения, он неплохо разбирается в том, что сейчас носят.
Зал был украшен гирляндами и шарами. Столы стояли буквой П, в центре была площадка для танцев, в углу настраивался ансамбль из трех человек. Свету всегда угнетала эта обстановка: взрослые люди в нарядной одежде, которые первый час сидят скованно, потом выпивают и начинают вести себя так, будто им снова двадцать пять, а наутро делают вид, что ничего не было.
Геннадий сразу нашел свой стол, усадил ее и ушел здороваться с коллегами. Света осталась одна в сером платье, среди чужих жен, которых видела раз в год и с которыми разговаривала только о том, где покупать елку и какая сейчас погода.
Рядом села полная женщина лет пятидесяти, жена кого–то из цеха.
– Вы Геннадия Палыча жена?
– Да.
– А я Рита, Сазонова. Мой Витя с вашим в одном корпусе. Вы тут каждый год бываете?
– Бываю.
– А я в первый раз. Витя раньше стеснялся меня брать, говорил, там все молодые, тебе скучно будет. А в этом году я сказала: или вместе, или никуда. Хватит мне дома сидеть.
Света кивнула и налила себе морса. Рита достала из сумочки пудреницу, поправила помаду и огляделась с видом человека, который решил получить удовольствие, даже если придется для этого потрудиться.
Гена вернулся через десять минут, сел рядом и сразу начал объяснять Свете, кто где сидит: вот Андрей Валерьич, зам по производству, с ним осторожнее, он язва, а вот Ольга Дмитриевна из бухгалтерии, она нормальная, но если выпьет, будет плакать.
– А это кто? – спросила Света, кивнув на женщину, которая только что вошла в зал.
Женщина была лет тридцати пяти, в бордовом платье, с распущенными волосами и уверенной походкой человека, который знает, что на него смотрят, и совсем не против этого. Она остановилась у входа, обвела зал глазами, нашла кого–то взглядом и улыбнулась.
Геннадий не ответил. Он разворачивал салфетку и делал это так сосредоточенно, будто от ровности сгиба зависела его квартальная премия.
– Гена, кто эта женщина?
– Какая?
– В бордовом. У входа.
– А, это Маргарита. Маргарита Олеговна. Она у нас новенькая, в отделе кадров работает. С осени.
Маргарита Олеговна прошла через весь зал и села за стол напротив, наискосок от них, рядом с двумя молодыми мужчинами из IT–отдела, которые оба разом выпрямили спины.
Первый час прошел как обычно. Директор сказал речь, все подняли бокалы, ансамбль заиграл что–то новогоднее. Света ела салат и разговаривала с Ритой, которая оказалась на удивление живой и смешной: рассказывала, как ее Витя готовился к корпоративу две недели, подбирая каждую деталь.
Геннадий сидел рядом, но мыслями словно был где-то далеко… Он следил за залом, часто оглядывался, смеялся громче обычного и дважды выходил курить, хотя бросил почти три года назад.
Когда начались танцы, Света увидела, как он стоит у барной стойки с бокалом вина и разговаривает с Маргаритой Олеговной. Девушка стояла, чуть наклонив голову, и слушала его с выражением легкой заинтересованности, которое могло означать что угодно, от вежливости до флирта. Гена говорил что–то с таким оживлением, какого Света не видела у него дома уже лет пять.
Рита перехватила ее взгляд.
– Он всегда такой общительный?
– На работе, видимо, да, – сказала Света и допила морс.
Она встала, прошла мимо танцующих пар к барной стойке и взяла себе бокал белого вина. Геннадий заметил ее, когда она была уже в двух шагах, и лицо у него на мгновение стало таким, будто его поймали на чем–то мелком, вроде кражи конфеты из вазы.
– О, Свет, иди сюда, познакомься. Это Маргарита Олеговна, я тебе говорил.
Он ей не говорил.
– Очень приятно, – сказала Маргарита и протянула руку. Рукопожатие у нее было сухое, короткое и уверенное.
– Света, жена Геннадия, – сказала Света и посмотрела на мужа.
Он улыбался так, как улыбаются люди, которые хотят, чтобы все это скорее закончилось.
– Я Геннадию Павловичу как раз рассказывала про новую систему аттестации, – сказала Маргарита. – Скука смертная, если честно, но ваш муж единственный, кто слушает и не зевает.
Это было сказано легко, с улыбкой, без вызова, и именно поэтому Свете захотелось вылить вино ей на бордовое платье. Она, конечно, не вылила. Она улыбнулась, сделала глоток и сказала:
– Гена вообще терпеливый человек. Годами может слушать одно и то же и не зевать.
Маргарита вежливо рассмеялась. Геннадий посмотрел на Свету с выражением, которое она знала хорошо: не начинай.
Она вернулась за стол и села рядом с Ритой, которая к тому времени уже выпила два бокала шампанского и подружилась с женой зама по производству.
– Рит, можно тебя спросить?
– Давай.
– Я нормально выгляжу?
Рита посмотрела на нее серьезно, без смеха.
– Ты красивая женщина в некрасивом платье. Я бы даже сказала, в чужом платье, потому что оно не твое.
– Муж попросил надеть.
– А, ну тогда понятно. Мой тоже когда–то просил юбку подлиннее, каблук пониже, накраситься поменьше. А потом я увидела, с кем он гуляет. У той и юбка короткая, и каблук такой, что шею свернуть можно. И я поняла, что дело было не в юбке.
Света допила вино и поставила бокал на стол.
– В чем тогда дело было?
– В том, чтобы я была незаметная. Чтобы рядом с ним не стояла женщина, на которую смотрят. Потому что если на меня смотрят, то и на него смотрят, и на то, что между нами, тоже смотрят. А если я серая мышка, он свободный мужчина в красивом пиджаке.
Рита сказала это без злости, будто давно переболела, и теперь ей даже было весело вспоминать, какой дурой она была.
Света посмотрела через зал. Гена танцевал с той самой Маргаритой Олеговной. Они держались на приличном расстоянии, ничего криминального, рука на талии, шаг вправо, шаг влево, обычный корпоративный медляк. Но муж улыбался так, как не улыбался Свете уже очень давно, может быть, вообще никогда так не улыбался, с таким неприкрытым желанием понравиться, от которого становилось одновременно жалко и противно.
А на ней, Свете, было серое мешковатое платье, потому что муж попросил не позорить его…
***
Она вышла из зала в коридор, где пахло сигаретным дымом и холодным воздухом из незакрытой двери на улицу. Достала телефон, посмотрела на экран и убрала обратно, потому что звонить было некому, а жаловаться она не умела.
Мимо прошел мужчина в расстегнутой рубашке, с пятном от соуса на манжете, кивнул ей и скрылся на лестнице. Из зала доносилась музыка, что–то про новогоднюю ночь, и женский смех, похожий на звук бьющегося стекла.
Света прислонилась к стене и закрыла глаза. Она думала не о Маргарите и не о танце, хотя и это тоже, конечно, болело. Она думала о том, как два часа назад стояла дома перед зеркалом в синем платье, в котором выглядела как женщина, на которую хочется смотреть, и как сняла его, потому что муж попросил, и как послушно натянула серое, и как ехала в такси и чувствовала себя так, будто ее уже заранее спрятали, убрали с глаз долой и засунули в угол, чтобы не мешала.
И ведь она это сделала сама! Своими руками повесила синее обратно в шкаф. Никто ее не заставлял, не кричал, не запирал дверь. Он просто сказал, и она послушалась, как делала это сотню раз до этого, с серьгами, с каблуками, со смехом, с прической, с мнением, с желанием потанцевать, с желанием поговорить, с желанием просто быть заметной хотя бы на один вечер.
– Вы в порядке?
Света открыла глаза. Перед ней стояла девушка из обслуживающего персонала, в черном фартуке, с подносом.
– Да, спасибо. Просто дышу.
Девушка кивнула и пошла дальше, а Света посмотрела на свое отражение в темном стекле двери и увидела женщину, которая выглядела старше своих сорока трех, потому что серый цвет прибавлял ей лет десять, и согнутые плечи прибавляли еще пять, а выражение лица, какое-то затравленное и виноватое, прибавляло все остальное.
Она тут же выпрямилась.
Когда она вернулась в зал, Геннадий сидел за столом и ел горячее. Маргарита была далеко, за своим столом, разговаривала с кем–то по телефону и не смотрела в их сторону.
– Ты где была? – спросил Геннадий, не поднимая глаз от тарелки.
– Дышала.
– Холодно на улице.
– Я не на улице была.
Он кивнул и продолжил есть. Света села рядом, положила руки на колени и посмотрела на его профиль: жующий, спокойный, довольный собой. Человек, который только что танцевал с другой женщиной, улыбался ей так, будто у него нет жены, а теперь ел мясо по–французски с таким видом, будто ничего не произошло…
– Гена, – сказала она тихо.
– М?
– Ты мне когда последний раз говорил, что я красивая?
Он перестал жевать, но не от того, что вопрос его задел, а от того, что он показался ему нелепым, как вопрос о погоде на Марсе.
– Свет, ну что ты начинаешь, а? Корпоратив же.
– Я не начинаю. Я спрашиваю.
– Ну красивая, красивая. Довольна?
Он сказал это так, как говорят ребенку, который просит третье мороженое: ладно, на, только отстань. И Света поняла, что именно этот тон, даже не танец с Маргаритой, даже не платье, именно этот тон бесил ее больше всего, потому что в нем не было ни злости, ни раздражения, а только пустота, привычная, отработанная пустота человека, которому давно все равно.
– Мне надо позвонить, – сказала она и встала.
Она вышла в коридор, набрала номер подруги Ани и сказала:
– Ань, можешь подъехать к ресторану на Промышленной?
– Что случилось?
– Ничего не случилось. Я хочу домой.
– А Генка?
– А Генка пусть танцует.
Подруга Аня приехала через двадцать минут. За эти двадцать минут Света успела сходить в гардероб, забрать свое пальто, вернуться в зал, подойти к Рите, обнять ее и сказать спасибо, хотя Рита не совсем поняла за что, но обняла в ответ крепко и по–настоящему.
Геннадий увидел ее уже в пальто и привстал.
– Ты куда?
– Домой.
– Как домой? Мы же вместе приехали!
– Ты приедешь потом. Такси вызовешь.
– Свет, ты чего? Люди же смотрят!
Он сказал это шепотом, но с таким напором, что женщина за соседним столом повернула голову. И Света вдруг поняла, что именно эта фраза, люди же смотрят, была главной фразой всей их совместной жизни.
Не люблю тебя, не скучаю по тебе, не хочу быть с тобой, а люди смотрят. Вся его забота о ее внешности, о платьях, о серьгах, о том, как она ест, смеется и сидит, все это было не про нее, а про них, про зрителей, про то, как он выглядит рядом с ней, а не про то, как он к ней относится.
– Пусть смотрят, – сказала она вслух, и Геннадий побледнел так, будто она сказала непристойность.
Она вышла из зала, спустилась по лестнице и села к Ане в машину. Аня посмотрела на нее, на серое платье, на ее лицо и молча включила печку.
– Ань, завтра поедешь со мной в магазин?
– Зачем?
– Мне нужны красные туфли. На каблуке. Высоком.
Аня хмыкнула и вырулила со стоянки.
***
Дома Света первым делом открыла шкаф и достала синее платье. Повесила его на дверцу спальни, на то же место, где оно висело несколько часов назад, и отошла на два шага, чтобы посмотреть.
Платье висело и ждало, терпеливое, красивое, никуда не девшееся.
Она сняла серое, скомкала его и запихнула в пакет для вещей, которые отвозят в благотворительный бокс у супермаркета. Потом подумала и вытащила обратно, расправила, аккуратно сложила и положила на полку. Злость злостью, но платье было не виновато, и выбрасывать вещи в запале было глупо.
Муж приехал в половине второго ночи. Света не спала, сидела на кухне и пила чай. Он зашел, постоял в дверях, и было видно, что за эти несколько часов он успел и выпить, и протрезветь, и подобрать слова, и забыть их.
– Свет, ты мне объясни нормально, что случилось?
– Ничего не случилось. Мне стало скучно, и я уехала.
– Так не делают! У меня люди спрашивали, куда жена делась!
– И что ты ответил?
– Сказал, что тебе стало плохо.
– Ну и правильно. Мне и стало плохо. Не соврал.
Он сел напротив и потер лицо руками. На лацкане пиджака был маленький след от губной помады, бордовый, почти незаметный, чуть ниже петлицы. Света увидела его сразу, но ничего не сказала, потому что след от помады на лацкане мог означать что угодно, от случайного прикосновения в толпе до того, о чем ей не хотелось думать сейчас, на кухне, в два часа ночи, когда она и так уже приняла решение, хотя еще не знала точно какое.
– Гена, я тебя хочу спросить одну вещь, и ты мне ответь честно.
– Ну.
– Тебе за меня стыдно или тебе нужно, чтобы я была незаметная?
Он молчал секунд десять, и за эти десять секунд его лицо проделало длинный путь от возмущения через растерянность к чему–то похожему на понимание, хотя, может быть, Света выдавала желаемое за действительное.
– Я за тебя не стыжусь, – сказал он наконец.
– Тогда зачем ты попросил меня снять это платье?
Он открыл рот, закрыл и снова потер лицо. Когда опустил руки, глаза у него были красные, то ли от усталости, то ли от алкоголя, то ли от того, что вопрос попал туда, куда Света целилась.
– Я не знаю, – сказал он. – Я правда не знаю. Мне показалось, что оно слишком…
– Слишком что?
– Слишком тебе идет.
Он сказал это так тихо, что она переспросила, и он повторил, не глядя на нее, в стол: мне показалось, что оно слишком тебе идет, и я не хотел, чтобы на тебя все пялились.
Света встала, убрала чашку в раковину, вытерла руки полотенцем и повернулась к нему.
– Знаешь, что самое обидное? Что ты это даже не как комплимент говоришь. Ты говоришь это как претензию. Что я посмела хорошо выглядеть без твоего разрешения.
Он не ответил. Сидел за кухонным столом в своем приталенном пиджаке с чужой помадой на лацкане и молчал, и в этот момент выглядел не как начальник отдела снабжения, а как мальчишка, которого поймали на мелком вранье и который знает, что сейчас будет не наказание, а хуже, сейчас от него перестанут ждать чего–то хорошего.
Света выключила свет на кухне и пошла в спальню.
***
Синее платье висело на дверце и тихо покачивалось от сквозняка. Она провела по нему рукой, как проводят по плечу человека, которого давно не видели, осторожно и с благодарностью за то, что он никуда не делся.
На следующий день она надела его в магазин за продуктами, просто так, без повода, и продавщица на кассе, пожилая женщина в очках, посмотрела на нее и сказала: какое у вас красивое платье, девушка.
Света улыбнулась и ответила спасибо, и это было первое за долгое время спасибо, которое она говорила не из вежливости, а потому что ей действительно было за что благодарить.
