Стекло было тёплым от солнца. Я стояла у витрины булочной напротив, держала пакет с батоном и двумя пачками творога, и это стекло — чужое, кофейни на первом этаже гостиницы «Исеть» — отделяло меня от него на четыре метра тротуара, поток машин и пятнадцать лет жизни.
Я запомнила почему-то не его лицо. Я запомнила, что у неё на плече висела сумка на тонкой золотой цепочке, и цепочка сползала, когда Виктор притягивал её к себе. И ещё запомнила, что мой батон уже начал продавливать пакет — я слишком крепко его сжала.
Творог я купила на котлеты. Ленивые. Дочка любит ленивые, а Виктор всегда ворчал, что творог в котлетах — это издевательство над мясом, но ел. Всё пятнадцать лет ел и ворчал.
Я не помню, как перешла дорогу. Помню, что светофор мигал зелёным, и какая-то женщина крикнула мне в спину, что тут не переходят. А я уже стояла у входа в кофейню, у стеклянной двери с наклейкой «Тяните на себя», и смотрела на них в упор.
Он меня не видел. Он смотрел на девушку. Ей было лет двадцать пять, может, двадцать восемь. Хорошее пальто. Хорошая помада. Она смеялась над его словами — над тем, как он назвал меня.
Кабаниха.
Я потянула дверь на себя.
***
— Нина Сергеевна, вы это серьёзно? — Ленка из соседнего отдела смотрела на меня поверх кружки. — Вы вот прямо вошли?
— Вошла.
— И что?
— И ничего. Я развернулась и ушла.
Было утро следующего дня. Я сидела на работе, в архиве, среди коробок с делами, и рассказывала это Ленке, потому что кому-то нужно было рассказать, а Ленка умела молчать, когда надо. Мы работали вместе восемь лет. Она знала про меня больше, чем Виктор.
— Погоди. — Ленка поставила кружку. — Ты вошла, он тебя увидел…
— Он меня не увидел. Я вошла, постояла секунду в дверях, а потом поняла, что не хочу. Не хочу устраивать сцену при этой девочке. Не хочу, чтобы она видела меня — вот такую, с батоном. И вышла.
— С каким батоном?
— Неважно.
Ленка помолчала.
— А он?
— А он так и не обернулся.
Я сказала это ровно, и сама удивилась, до чего ровно. Внутри всё будто выключили. Как свет в подъезде — щёлкнули выключателем, и темно, и только глаза постепенно привыкают.
— Нин, — осторожно сказала Ленка. — Ты вообще как?
— Я нормально.
— Ты не нормально.
— Ленка, — я закрыла папку, которую держала в руках, — мне сейчас надо не рыдать. Мне сейчас надо думать.
— О чём думать?
— О квартире.
Ленка знала, о какой квартире. Все у нас на работе знали. Мы же в Росреестре сидели — весь регион через нас проходил. Дарственные, свидетельства, выписки из ЕГРН. Я пятнадцать лет расписывала чужие судьбы по строчкам: кому дом, кому долю, кому землю под гаражом. И вот теперь надо было расписать свою.
— Квартира-то бабушкина, — сказала Ленка.
— Бабушкина.
— Значит, твоя.
— Значит, моя, — сказала я. — Только Виктор об этом, кажется, забыл.
***
Квартиру мне подарила бабушка. Не завещала — подарила, при жизни, оформили дарственную честь по чести, в две тысячи седьмом, за год до свадьбы. Двушка на Уралмаше, хрущёвка, окна во двор, в кухне вечно капал кран, сколько его ни меняй. Бабушка говорила: «Ниночка, бери, пока я живая, чтоб потом никто не оспорил». Она была мудрая женщина, моя бабушка. Работала на заводе всю жизнь, а понимала в людях больше, чем иной юрист.
Я помню тот день, когда мы ходили к нотариусу. Бабушка была уже слабая, но настояла — сама, ногами, ни на какое такси не согласилась, поехали на трамвае. Всю дорогу держала меня за руку.
— Ниночка, — говорила она, глядя в окно на проплывающий Уралмаш, на серые дома, на трубу за домами. — Ты не думай, что я не доверяю твоему Витеньке. Он парень ничего. Но квартиру я тебе даю. Тебе одной.
— Баб Тонь, ну зачем сейчас-то…
— Затем. — Она сжала мне руку сухими пальцами. — Я на этом заводе тридцать восемь лет отстояла у станка. Эта квартира — это мои тридцать восемь лет. Мои руки, мои ноги, моя спина. Я хочу, чтоб она была твоя. Не ваша. Твоя. Понимаешь разницу?
Я тогда не понимала. Я была влюблённая дура двадцати шести лет, у меня через год свадьба, я думала — навсегда. Какая разница, чья квартира, если мы одна семья.
— Понимаю, баб Тонь.
— Ничего ты не понимаешь. — Она усмехнулась, глядя в окно. — Но потом поймёшь. Дай бог, чтоб не пришлось. А если придётся — вспомнишь бабку.
У нотариуса всё оформили быстро. Дарственная. Договор дарения квартиры. Даритель — Антонина Павловна. Одаряемая — я. Бабушка расписалась твёрдой рукой, хотя рука у неё уже дрожала.
Через полтора года её не стало. А квартира осталась. И вот теперь, пятнадцать лет спустя, я сидела на кухне и вспоминала трамвай, и её сухие пальцы, и как она смотрела в окно на трубу.
Дай бог, чтоб не пришлось.
Пришлось, баб Тонь. Вспомнила.
Виктор въехал ко мне после свадьбы. Своего у него не было — снимал угол, копил на что-то, что так и не накопил. И вот пятнадцать лет мы прожили в моей квартире, и постепенно она стала как бы «нашей». Он даже балкон застеклил. Он даже говорил гостям: «Мы вот тут стеночку хотим снести».
Мы. Нашу. Хотим.
А по бумагам — моя. Единственный собственник — Кузнецова Нина Сергеевна. Подарок. А подарок, полученный в браке, — не совместно нажитое. Не делится. Это я знала лучше, чем свою девичью фамилию.
Вечером он пришёл домой в девять. Я жарила котлеты — те самые, ленивые. Дочка, Аля, делала уроки в комнате. Виктор бросил куртку на стул, потянул носом.
— О, котлеты.
— Котлеты, — сказала я.
— Творожные опять?
— Творожные.
Он вздохнул, но сел за стол. Я поставила перед ним тарелку. Смотрела, как он ест. Как он всегда ест — быстро, не поднимая головы, будто кто-то отнимет.
— На работе как? — спросил он, не глядя.
— Нормально. У тебя?
— Завал. Совещание было до восьми.
Совещание. В четыре часа дня он сидел в кофейне «Исети» и целовал девушку в хорошем пальто. Я знала это. Он не знал, что я знаю. И между нами лежала тарелка с котлетами, и это было почти смешно.
— Витя, — сказала я.
— М?
— Ты меня любишь?
Он поднял голову. Впервые за вечер посмотрел мне в глаза.
— Ты чего это?
— Просто спросила.
— Ну люблю, конечно. — Он снова опустил взгляд в тарелку. — Что за вопросы на ночь глядя.
Я кивнула. Убрала со стола. Помыла посуду. Кран капал.
Кабаниха дома котлеты жарит.
Я вытерла руки полотенцем и пошла спать.
***
Я не устроила скандал ни на следующий день, ни через день. Ленка меня не понимала.
— Нин, ну ты чего тянешь? Вывали ему всё! Пусть корчится!
— А смысл?
— Смысл — правда! Пусть знает, что ты знаешь!
— Ленка, — сказала я, — а дальше что? Он скажет: прости, бес попутал. Или скажет: да, люблю другую, ухожу. И в обоих случаях мне надо будет что-то решать. Так вот я хочу решить заранее. До скандала. Чтобы, когда он начнёт про раздел имущества, я уже знала, что говорить.
— Он не станет про раздел. Он же понимает, что квартира твоя.
Я посмотрела на неё.
— Ленка. Он пятнадцать лет живёт в этой квартире и застеклял балкон. Он давно уверен, что квартира наполовину его. Люди, знаешь, легко забывают, чьё что. Особенно когда удобно забыть.
В тот день ко мне на приём пришла женщина. Лет пятидесяти, в вязаной кофте, с папкой документов, перевязанной резинкой. Села, начала выкладывать бумаги дрожащими руками.
— Помогите, миленькая. Я не понимаю ничего в этих ваших законах.
— Рассказывайте, — сказала я. — Что случилось?
Случилось то, что случается сплошь и рядом. Муж ушёл к другой после двадцати лет брака. Квартиру покупали вместе, в браке, в ипотеку. И теперь он требовал свою половину — хотел продать, разделить.
— А я куда пойду? — говорила она. — У меня мама лежачая, я за ней хожу. Куда я с ней? На однушку? На съём?
Я смотрела в её документы. Смотрела и понимала: тут я ничем не помогу. Квартира куплена в браке. Совместно нажитое. Делится пополам, хоть тресни. Закон есть закон.
— Договор дарения есть? — спросила я на всякий случай. — Или наследство? Может, квартира вам от родителей досталась?
— Нет, милая. Мы вместе покупали. В ипотеку. Двадцать лет выплачивали.
Я вздохнула.
— Тогда, к сожалению, это совместно нажитое имущество. Оно подлежит разделу.
Она заплакала. Тихо, без надрыва, как плачут женщины, у которых уже нет сил на надрыв.
— За что ж это, а? Двадцать лет. Я ему рубашки гладила, борщи варила, сына родила…
Я протянула ей салфетку. И вдруг поняла, что у меня самой стоит ком в горле. Потому что это была я. Через месяц, через год — это могла быть я, сидящая по ту сторону стола, с папкой на резинке, и какая-нибудь другая Нина Сергеевна говорила бы мне: «К сожалению, это совместно нажитое».
Только у меня была дарственная. У меня была бабушка, которая на трамвае поехала к нотариусу. А у этой женщины — не было.
— Послушайте, — сказала я тихо. — Судиться всё равно надо. Есть нюансы. Если ипотеку в основном вы платили — можно доказывать неравные доли. Если сын несовершеннолетний — можно требовать увеличения вашей доли в его интересах. Идите к хорошему юристу, не сдавайтесь просто так. Слышите?
Она кивнула, вытирая глаза.
— Спасибо, миленькая. Вы добрая.
Я не добрая, подумала я. Я просто теперь знаю, каково это.
Когда она ушла, Ленка подошла ко мне.
— Ты чего? На тебе лица нет.
— Ничего. Дело тяжёлое.
— Да у нас все дела тяжёлые.
— Это — особенно.
Так и вышло.
Через неделю он сам начал разговор. Мы легли, погасили свет, и он вдруг сказал в темноту:
— Нин. Нам надо поговорить.
Сердце у меня стукнуло раз — и успокоилось. Я ждала этого.
— Говори.
— Я… — Он замолчал. Я слышала, как он подбирает слова. — У меня другая женщина.
Тишина. Кран на кухне капнул — раз, другой.
— Понятно, — сказала я.
— И всё? Понятно?
— А что ты хочешь услышать, Витя?
Он сел на кровати. Включил ночник. Смотрел на меня с каким-то даже возмущением — будто это я его предала своим спокойствием.
— Ты что, совсем ничего не чувствуешь?
— Чувствую.
— По тебе не видно.
— Я умею не показывать. Ты же знаешь.
Он потёр лицо ладонями.
— Нин, я не хотел так. Само вышло. Она… это серьёзно. Я ухожу.
— Хорошо.
— Что — хорошо?
— Уходи. — Я села, подтянула одеяло. — Только давай сразу договоримся, чтобы потом не мучиться. По-хорошему.
Он посмотрел на меня подозрительно. Он всегда становился подозрительным, когда я была спокойной.
— Про что договоримся?
— Про квартиру.
— А. — Он кивнул, и я увидела, как у него на лице проступает то, что он, оказывается, уже обдумал. Всё продумал заранее, как и я. — Про квартиру, да. Слушай, я тут посчитал. По закону нам половину. Я не жадный, я реально не жадный. Но пятнадцать лет — это пятнадцать лет. Я вкладывался. Ремонт делал, балкон стеклил. Так что половина квартиры — моя.
Я молчала. Пусть договорит.
— Мы её продадим, — сказал он увереннее, набирая ход. — Двушка на Уралмаше сейчас тысячи четыре с половиной стоит. Может, пять. Делим пополам. Тебе с Алькой хватит на однушку где-нибудь, а я…
— Витя.
— Что?
— Квартира моя.
Он моргнул.
— Ну в смысле — записана на тебя. Так это ж формально. Мы вместе жили, вместе…
— Нет. — Я говорила очень спокойно, очень медленно, как объясняют ребёнку или как я пятнадцать лет объясняла посетителям, почему им отказано в регистрации. — Она моя не формально. Она моя юридически. Мне её подарила бабушка. Дарственная. Две тысячи седьмой год. За год до нашей свадьбы. Имущество, полученное в дар, не является совместно нажитым. Оно не подлежит разделу. Ни при каких обстоятельствах.
Тишина стала другой. Плотной.
— Погоди, — сказал он. — Ты чего? Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Но я тут пятнадцать лет…
— Ты тут пятнадцать лет жил. Бесплатно. И это было прекрасно, пока мы были семьёй. — Я помолчала. — Ремонт — да, ты делал. Балкон стеклил. Это называется «неотделимые улучшения». Если хочешь, можешь через суд попробовать взыскать их стоимость. Только чеки нужны. У тебя есть чеки за две тысячи двенадцатый год, Витя?
Он смотрел на меня так, будто я говорила на чужом языке. Хотя это был русский. Просто это был мой рабочий русский, тот, на котором пишутся отказы.
— Ты… — Он задохнулся. — Ты это всё заранее продумала.
— Я это знала всегда. Просто ты забыл.
***
Наутро он не ушёл. Мужчины редко уходят сразу — я это по чужим делам знала. Между «я ухожу» и «я ушёл» иногда пролегают месяцы. Иногда годы.
Он ходил по квартире притихший, будто что-то в нём сломалось. За завтраком спросил осторожно:
— Нин, а если… ну, если я останусь. Ты меня простишь?
Аля уже ушла в школу. Мы сидели вдвоём на кухне, где капал кран.
— Витя, — сказала я. — Ты остаёшься, потому что любишь меня? Или потому что тебе некуда идти?
Он не ответил сразу. И это было честнее любого ответа.
— Она… — начал он и осёкся. — У неё однокомнатная. Ипотека. Тесно.
Я кивнула.
— Понятно.
— Что тебе понятно?! — Он вдруг вспылил, вскочил. — Ты всё «понятно» да «понятно»! Что тебе понятно?!
— Мне понятно, что ты хотел уйти в лучшую жизнь. А оказалось, что лучшая жизнь — это моя двушка на Уралмаше, из которой ты собирался забрать половину. А без половины она тебя не так уж и держит, да? Тесно у неё.
Он побледнел.
— Ты стала злая.
— Я не злая, Витя. Я просто перестала притворяться, что не вижу.
Он сел обратно. Обхватил голову руками.
— Что мне теперь делать? — сказал он тихо, и в голосе была настоящая растерянность. Мне даже стало его жалко — на секунду. Так жалеешь мокрого голубя на карнизе.
— Не знаю, — честно сказала я. — Это твоя жизнь. Реши сам.
Я встала, надела пальто. Взяла сумку.
— Ты куда?
— На работу. У меня в десять приём.
— Нина.
Я обернулась в дверях.
— Что?
— Ты меня не любишь больше.
Я подумала. Правда подумала — не для эффекта.
— Не знаю, — сказала я. — Может, и люблю. Только я тебя больше не уважаю. А без уважения любовь — это так, привычка. Как этот кран. Капает и капает, а починить руки не доходят.
И я ушла на работу.
***
Ленка накинулась на меня в обед.
— Ну?! Рассказал?
— Рассказал.
— И ты его выгнала?
— Нет.
— Как — нет?! Нина!
— Ленка, — я села, устало. — Я не могу его выгнать. То есть могу — квартира моя, имею полное право. Но у нас Алька. Ей одиннадцать. Она его дочь. Я не могу просто взять и вышвырнуть отца ребёнка на улицу, потому что он козёл. Я должна сделать это… аккуратно.
— Да чего там аккуратно! Козёл же!
— Козёл, — согласилась я. — Но Алькин козёл. Она его любит. Она не виновата, что он такой.
Ленка помолчала.
— Слушай, — сказала она наконец. — А почему ты не плачешь?
Я задумалась.
— Не знаю. Я как будто уже отплакала. Давно. Когда — не помню. Может, когда он в первый раз сказал про мои котлеты «издевательство над мясом». Может, когда перестал спрашивать, как у меня день прошёл. Оно ж не сразу ломается, Лен. Оно по капле.
— Как кран.
— Как кран, — сказала я и вдруг засмеялась. И Ленка засмеялась. И мы сидели в архиве, среди чужих судеб в картонных коробках, две тётки под сорок, и хохотали над сломанным краном, а на самом деле над сломанной жизнью, потому что если не смеяться, то что.
***
Дома всё повисло в странном равновесии. Виктор не ушёл. И не остался по-настоящему. Он спал в комнате, я — в зале, на диване, и Аля не понимала, почему, и я говорила ей, что у папы спина болит и ему на жёстком лучше. Она делала вид, что верит. Она умная девочка. Слишком умная для одиннадцати.
— Мам, — сказала она однажды вечером, когда мы мыли посуду вдвоём. — Вы с папой разведётесь?
Я не стала врать.
— Я не знаю, Аль. Возможно.
— Из-за той тёти?
Я замерла с тарелкой в руках.
— Ты откуда…
— Я не маленькая. — Она пожала плечами, совсем как я. — Я видела у него в телефоне. Он думает, я не понимаю. А я понимаю.
Я поставила тарелку. Присела перед ней, взяла за плечи.
— Аль. Что бы ни случилось — ты ни при чём. Слышишь? Это между мной и папой. Ты тут вообще ни при чём.
Она кивнула. А потом сказала то, от чего у меня перехватило горло:
— Мам. А эта квартира — она же бабы-Тонина была? Ты рассказывала.
— Была. А потом стала моя.
— Значит, папа не сможет нас отсюда выгнать?
Одиннадцать лет. Откуда они всё знают, эти дети.
— Не сможет, — сказала я. — Никто нас отсюда не выгонит. Это наш дом. Твой и мой.
Она обняла меня — резко, сильно, как обнимают, когда долго боялись. И я поняла, что она, оказывается, боялась. Всё это время боялась, что нас выставят на улицу. Слушала родительские разговоры через стенку и боялась за крышу над головой.
А я-то думала, что защищаю только себя.
***
Виктор тянул ещё месяц. То собирался уходить, то оставался. Однажды вернулся под утро — я слышала, как он тихо возится в прихожей, снимает ботинки. Другой раз не пришёл ночевать вовсе, а утром сказал, что заночевал у Сереги. Никакого Сереги не было. Мы оба это знали.
А потом он сорвался.
Это было в субботу. Аля ушла к подружке. Мы остались вдвоём, и он вдруг, ни с того ни с сего, за завтраком, сказал:
— Знаешь, что самое противное?
— Что?
— Что ты права. По закону. Ты всегда права по закону. — Он отодвинул чашку. — Я тут пятнадцать лет. Я эту квартиру своей считал. А оказалось — я тут никто. Приживал. Ты меня из милости держала.
— Я тебя не из милости держала, Витя. Я тебя любила.
— Любила! — Он усмехнулся. — А теперь что? Тычешь мне в нос своей дарственной?
Я положила вилку.
— Витя. Это не я тычу. Это ты полез считать половину. Помнишь? «Двушка стоит пять, делим пополам». Я про дарственную заговорила только после этого. Если бы ты пришёл и сказал: «Нина, прости, я ухожу, я ничего не прошу, я перед тобой виноват» — я бы, может, тебе ещё и денег на первое время дала. По-человечески. А ты пришёл делить мою квартиру. Мою. Понимаешь разницу?
Он молчал.
— Ты не любовь у меня забрать хотел, — тихо сказала я. — Ты квадратные метры хотел забрать. И вот это — да. Это противно.
***
А потом позвонила его мать.
Валентина Ивановна. Свекровь. Женщина, которая пятнадцать лет называла меня «Ниночкой» в глаза и «этой» за глаза — я знала от Али, дети всё слышат. Женщина, которая на каждый праздник приезжала с проверкой: пыль на шкафу проведёт пальцем, в холодильник заглянет, поджарку в борще раскритикует.
Кабаниха. Вот кто настоящая кабаниха-то была. Не я.
— Нина, — сказала она в трубку без «здравствуй». — Что там у вас с Витей происходит?
— А Витя вам не рассказал?
— Витя мне рассказал, что ты его из дома выживаешь. Из-за какой-то ерунды.
Я села на диван. Приготовилась.
— Из-за ерунды?
— Ну подумаешь, увлёкся мужик. С кем не бывает. Мужики, они все такие, я тебе как мать говорю. Перебесится и вернётся. А ты сразу — разводиться, квартиру делить…
— Это Витя хотел квартиру делить, Валентина Ивановна. Не я.
— И правильно хотел! — Голос её окреп. — Он там пятнадцать лет прожил! Он туда сил вложил! А ты его теперь на улицу?
— Валентина Ивановна, — сказала я как можно спокойнее. — Квартира моя. Мне её подарила бабушка до свадьбы. Это моя личная собственность. Витя не имеет на неё прав.
— Это по бумажкам твоя! — почти закричала она. — А по-человечески? По совести? Он тебе, между прочим, дочь родил!
— Дочь мы вместе родили. И Аля остаётся со мной. В моей квартире. Где ей ничего не угрожает.
— Ты бессовестная, Нина. Я всегда знала, что ты из простых. Твоя бабка на заводе стояла, а ты вон в свою бумажную контору пролезла и думаешь, что законы знаешь!
Вот оно. Наконец-то настоящее. Пятнадцать лет вежливости — и вот оно, из-под вежливости.
— Знаю, — сказала я. — Законы я, Валентина Ивановна, действительно знаю. Это моя работа. И бабка моя на заводе стояла тридцать восемь лет, и эту квартиру она своими руками заработала, чтобы такие, как ваш сын, не пришли и не забрали половину. Вот за это ей спасибо. А теперь извините, у меня борщ на плите. С поджаркой.
И положила трубку.
Руки тряслись. Но внутри было почему-то легко. Впервые за пятнадцать лет я сказала этой женщине то, что думала. И небо не упало.
***
Перед этим он ещё сходил к юристу. Я узнала случайно — он оставил на столе визитку какой-то конторы и распечатку. Не удержалась, прочитала. Там всё было написано. То же, что я говорила ему в первую ночь, слово в слово, только на бланке и за деньги: имущество, полученное одним из супругов в дар, разделу не подлежит, статья тридцать шестая Семейного кодекса.
Вечером он был тихий.
— Ходил к юристу? — спросила я.
Он вздрогнул.
— Откуда…
— Визитку оставил.
Он опустил голову.
— Ну ходил. Что, довольна? Он то же самое сказал, что ты.
— Я не довольна, Витя. Я тебе это бесплатно говорила. Ты просто не поверил жене. Поверил бумажке за три тысячи.
— Я думал, ты меня пугаешь.
— Я тебя не пугала. Я тебе объясняла. Разница в том, что пугают, когда хотят удержать. А я не хотела удерживать. Я просто хотела, чтобы ты ушёл без иллюзий.
Он долго молчал.
— Знаешь, — сказал наконец, — а ведь бабка твоя всё правильно сделала.
— Знаю, — сказала я. — Она умная была.
Он ушёл через две недели. По-настоящему. Собрал вещи — их оказалось до обидного мало для пятнадцати лет, две спортивные сумки и коробка с инструментами. Балкон, который он стеклил, остался. Ремонт остался. Аля осталась.
— Я буду забирать Альку по выходным, — сказал он в дверях. — И алименты. Всё как положено.
— Как положено, — согласилась я.
Он потоптался.
— Нин. Ты меня прости, если можешь.
Я посмотрела на него. На чужого уже человека, с которым прожила пятнадцать лет, ела котлеты, растила дочь, застекляла балкон.
— Я тебя не проклинаю, Витя, — сказала я. — Это не то же самое, что простить. Но это уже что-то. Иди.
Он ушёл. Дверь закрылась. Я стояла в прихожей одна, в квартире, которая была только моя — по бумагам, по праву, по бабушкиному завету, оформленному честь по чести в две тысячи седьмом.
На кухне капал кран.
Я подошла, посмотрела на него. Пятнадцать лет собиралась починить и всё руки не доходили.
Взяла разводной ключ — из той самой коробки с инструментами, которую он не забрал, оставил под раковиной. Подтянула гайку.
Кран перестал капать.
Стало очень тихо.
***
Прошло полгода.
Я не буду говорить, что всё стало хорошо. Так не бывает. Аля скучала по отцу, и я видела, как ей тяжело, и ничего не могла с этим сделать, кроме как быть рядом. Виктор забирал её через раз — то был занят, то «обстоятельства». Девушка в хорошем пальто, кажется, оказалась не такой уж хорошей, когда выяснилось, что делить нечего. Ленка говорила, они разбежались к весне. Я не проверяла. Мне было всё равно — и это, наверное, было главным достижением: мне стало всё равно.
Я развелась. Спокойно, без скандала, через мировой суд, потому что имущественных споров не было — делить было нечего, всё моё осталось моим. Я даже сама заполнила заявление, ни к кому не обращаясь. Пятнадцать лет в Росреестре не прошли даром.
А недавно случилась странная вещь.
Я шла с работы мимо той самой кофейни в «Исети». Той самой, с тёплым стеклом. И увидела за витриной женщину — немолодую, усталую, с пакетом продуктов, — она стояла и смотрела внутрь, на кого-то, кого я со своей стороны не видела. И у неё было такое лицо. Такое знакомое лицо.
Я остановилась. Хотела подойти. Сказать ей что-нибудь. Что-нибудь важное. Что квартира, если она её, — останется её. Что кран можно починить самой. Что «понятно» — это иногда сильнее, чем крик.
Но что я ей скажу? Я её даже не знаю.
Я постояла ещё секунду. А потом пошла домой. У меня в пакете был творог — на котлеты. Ленивые. Аля любит ленивые.
И знаете что? Я тоже их люблю.
Всегда любила.
Просто раньше некому было это сказать.
