емпература держалась третий день. Тридцать восемь и семь — цифра стояла перед глазами, даже когда я закрывала их. Градусник лежал на тумбочке, ртутная полоска внутри стекла, и я смотрела на неё, как смотрят на врага, который не уходит.
С кухни доносился звук. Ложка о край кастрюли. Металл о металл. Он варил себе пельмени.
Я лежала на спине, одеяло сбилось в ногах, простыня подо мной стала влажной. Пот высыхал на коже, оставляя ощущение соли. Волосы слиплись у висков. В голове не было мыслей — только гул, как от проводов за стеной.
— Опять лежишь, — сказал он, появляясь в дверях спальни. В руках тарелка, пар над ней.
Я не ответила. Говорить было больно — горло сжато, будто туда засунули кусок наждачной бумаги, и каждое слово царапало его заново.
— Я тебя спрашиваю. Опять лежишь.
Он поставил тарелку на подоконник — там, где стоял горшок с фиалкой. Фиалка давно не цвела, листья поникли, и я всё собиралась её пересадить, но не было земли, не было горшка, не было сил.
— У меня температура, — сказала я. Голос получился сиплым, как у чужой женщины.
— Ну и что? — он откусил пельмень, прожевал, глядя на меня. — У всех температура. Я вон в прошлом месяце с ангиной на работу ходил. Никто не умер.
Он подошёл ближе. Тарелка осталась на подоконнике, пар поднимался к фиалке, оседал на листьях. Я смотрела на этот пар, потому что смотреть на мужа не могла.
— Ты не заслужила отдых, — сказал он. — Ты вообще ничего не заслужила. Лежишь тут третий день, а дома бардак. Ужина нет. Рубашки не глажены. Я что, должен сам всё делать?
— Ты ничего не делаешь, — прошептала я.
— Что?
— Ты ничего не делаешь, — повторила я, и каждое слово резануло горло, как лезвие. — Ты даже пельмени себе сварил. Без меня.
Он замер. Тарелка на подоконнике. Ложка в ней. Пар уже не поднимался — пельмени остывали.
— Я прихожу с работы, — сказал он тихо. Это было хуже крика. Тихий голос означал, что сейчас начнётся. — Я прихожу с работы. Я устаю. Я зарабатываю деньги. А ты — ты сидишь дома. Это твоя работа. Твоя. Работа. Дом. Еда. Чистота. И ты даже с этим не справляешься. Заболела она. Господи. Что за наказание.
Он развернулся и вышел. Тарелка осталась на подоконнике.
Я слышала, как он включил телевизор. Звук пошёл по квартире — футбол, комментатор что-то кричал, трибуны шумели. Я лежала и смотрела на тарелку с пельменями. Они слиплись, белые, с вмятинами от зубов — он откусил от одного, положил обратно.
Потом я встала.
Это было похоже на то, как будто кто-то другой поднял моё тело. Голова закружилась, перед глазами пошли серые пятна. Я схватилась за спинку кровати, переждала. Голые ноги коснулись пола — холодно. Халат висел на стуле, я накинула его, не завязывая. Шаг. Ещё шаг.
В ванной я включила воду. Холодную. Стянула с себя мокрую футболку, бросила на пол. Посмотрела в зеркало — из стекла смотрела женщина с серым лицом и красными глазами, на лбу испарина, губы потрескались. Я не узнала её.
Вода лилась в раковину. Я подставила ладони, набрала, плеснула в лицо. Раз. Два. Три. Вода стекала по шее, по груди, капли падали на кафель. Я стояла, дрожала, и дрожь шла не от температуры — от чего-то другого, что затаилось под кожей.
— Ты чего там? — крикнул он из комнаты. — Воду выключи! Сколько можно лить!
Я выключила. Вода ушла в слив. Тишина.
Вернулась в спальню. Надела чистую футболку — первую, что попалась в шкафу. Легла. Одеяло натянула до подбородка. Закрыла глаза.
Телевизор орал. Комментатор сорвался на крик — гол. Трибуны взревели. Он тоже что-то закричал, не разобрать, — радостное. Потом, через минуту, снова ложка о край тарелки. Он пошёл за добавкой.
Ночью я проснулась от того, что стало тихо. Телевизор не работал. За окном — темнота и редкий звук машин. Он спал рядом, на своей половине, дышал ровно, с лёгким присвистом на выдохе. Я лежала на спине и смотрела в потолок. Голова была ясной — температура, кажется, спала, но вместо неё пришла эта ясность, и она была страшнее жара.
Я вспомнила, как мы поженились. Мне было двадцать три. Он был старше на восемь лет, и все говорили, как мне повезло. Квартира, машина, стабильная работа. Мама плакала от счастья. Подруги завидовали.
На свадьбе он танцевал с моей младшей сестрой и уронил её — перебрал шампанского. Сестра смеялась, на следующий день был синяк на локте. Я тогда подумала: бывает. Все падают.
Я вспомнила, как он впервые повысил на меня голос. Через месяц после свадьбы. Я пересолила суп. Он отодвинул тарелку и сказал: «Ты что, совсем не умеешь готовить? Чему тебя мать учила?» Я заплакала. Он извинился. Сказал, что устал на работе. Я поверила.
Потом было много всего. Было «не так повесила», «не туда поставила», «не то купила», «не так посмотрела». Было «ты вообще о чём думаешь». Было «зачем я на тебе женился». Было молчание — днями, неделями. Было его прощение, которое он дарил, как царь — милость.
И вот теперь — «ты не заслужила отдых».
Я повернула голову. Он спал, приоткрыв рот. На тумбочке с его стороны — телефон, очки, стакан с водой. Вода выпита наполовину. На стенке — обручальное кольцо. Он снимал его на ночь, потому что палец отекал. Сначала это меня обижало, потом я привыкла. Теперь я смотрела на кольцо, и оно выглядело как что-то чужое, забытое, случайное.
Я встала. На этот раз не шатаясь. Прошла на кухню, не включая свет, — знала каждый угол, каждый предмет. Открыла холодильник. Внутри — кастрюля с недоеденными щами, колбаса в упаковке, яйца, майонез. Я взяла яйцо. Закрыла холодильник.
Вернулась в спальню. Села на край кровати. Яйцо лежало в ладони — тёплое от холодильника, гладкое, белое. Я смотрела на него и не знала, зачем взяла. Захотелось разбить его об стол, об пол, об его голову. Смотреть, как белок растекается, как желток ползёт по лицу.
Я не сделала этого. Положила яйцо на подоконник, рядом с тарелкой, где лежали так и не съеденные пельмени. Потом взяла тарелку, отнесла на кухню, выбросила пельмени в мусорное ведро. Тарелку вымыла. Поставила в сушилку.
На часах было четыре утра. Я стояла у окна на кухне, смотрела на пустой двор. Где-то далеко загорелось окно — кто-то встал на работу. Я подумала, что тоже когда-то вставала на работу. До свадьбы. У меня была работа. Мне нравилось ездить в офис, нравилось открывать ноутбук, нравилось, что от меня что-то зависит. Он сказал: «Зачем тебе? Я зарабатываю достаточно». И я уволилась. Он сказал: «Отдохни, займись домом». И я занялась.
Теперь он кричит, что я не заслужила отдых.
За окном рассвет начался — узкая серая полоса над крышами. Я смотрела, как она расширяется, набирает цвет. Где-то внутри, под рёбрами, что-то сдвинулось. Не громко, не с треском. Просто — сдвинулось и встало на другое место.
Когда он проснулся в восемь, я уже оделась. Джинсы, свитер, куртка. В руках — сумка, та самая, с которой я когда-то ездила на работу. Я собрала её в шесть утра: паспорт, немного денег из заначки на новые шторы, зубная щётка, телефон, зарядка. Всё. Больше ничего моего в этой квартире не было.
— Ты куда? — он сел на кровати, щурясь, волосы всклокочены. — В магазин?
— Нет, — сказала я. Голос был тихим, но горло уже не болело. — Не в магазин.
— А куда?
Я стояла в дверях спальни и смотрела на него. На его мятое лицо, на его голую грудь, на его кольцо на тумбочке. Я вспомнила всё, что он говорил за эти годы. Всё, что я проглотила. Всё, чем я это оправдывала: устал, работа, характер, «все так живут».
— Ты не заслужила отдых, — повторила я его слова. Медленно, как пробуя на вкус. — Ты вообще ничего не заслужила.
Он не понял. Нахмурился, потёр лицо ладонью.
— Ты что, того? Какая муха тебя укусила? Иди ложись, у тебя температура.
— У меня нет температуры, — сказала я. — У меня нет ничего. В этой квартире.
Он уставился на меня. Потом откинул одеяло, встал, подошёл ближе. Я не отступила. Он был выше, шире, но я не отступила.
— Ты не уйдёшь, — сказал он. Спокойно. Уверенно. — Тебе идти некуда. Мать? Она скажет: терпи. Подруги? Им некогда. У тебя ни денег, ни работы, ни мужика, который тебя терпеть будет. Ты вернёшься к вечеру.
Я посмотрела ему в глаза. Впервые за долгое время — не отвела взгляд. И в его глазах не было ничего. Пусто. Как в комнате, из которой вынесли мебель.
— Может быть, — сказала я. — Но не к вечеру.
Открыла входную дверь. Вышла на лестничную клетку. Дверь за мной не хлопнула — я закрыла её сама, осторожно, как закрывают дверь в комнату спящего ребёнка.
Лифт не вызвала — пошла пешком. Восемь этажей. На третьем остановилась, перевела дыхание. Ноги дрожали — от температуры ли, от усталости, от страха, который догнал только сейчас, на лестнице. Но я пошла дальше. Пятый. Седьмой. Первый.
На улице было холодно. Я подняла воротник куртки и пошла к остановке, не оглядываясь.
Я не знала, куда иду. Знала только, что это — первый мой день. И неважно, сколько их будет впереди — все они будут моими.
Сумка висела на плече. В ней — паспорт, телефон, щётка. И всё.
Но этого было достаточно. Оказалось, у меня никогда и не было больше.
