Катя еще в такси радовалась, что удалось вылететь на день раньше. Сидела на заднем сиденье, придерживала коленями коробку с курткой для Сергея и набирала ему сообщение, но потом стерла и решила сделать сюрприз. Он любил такое, когда она появлялась вдруг, без предупреждения, а он в домашних штанах и с пультом, и можно было обнять его со спины и почувствовать, как он вздрагивает и смеется.
В подъезде пахло чужой едой, на площадке стояла новая коляска у соседей, и все было привычным настолько, что Катя даже расслабилась. Три недели в Новосибирске, гостиница с тонкими стенами, бесконечные таблицы и переговоры с поставщиками, и вот наконец свой порог, свой замок, свой коврик с вытертым углом.
Она открыла дверь тихо, втянула чемодан в прихожую и сразу заметила кое-что странное. На обувной полке стояли женские кроссовки, бело-розовые, маленькие, примерно тридцать седьмого размера. У Кати был тридцать девятый.
Из кухни тянуло кофе и какой-то едой, в квартире горел свет, хотя Сергей обычно сидел в полутьме у компьютера. Катя хотела крикнуть, что это она, но не сделала это. Что-то удержало, какой-то холодок, который прошел по шее и заставил поставить коробку с подарком на тумбочку у зеркала очень аккуратно, без звука.
И тут открылась дверь ванной.
Женщина была молодая, лет двадцати семи, с мокрыми волосами, замотанными в полотенце, и в Катином махровом халате, том самом, сиреневом, который мама подарила на прошлый Новый год. Женщина шла по коридору босиком и на ходу вытирала лицо Катиным маленьким полотенцем для рук, тем, что висело на крючке у раковины.
Она увидела Катю и остановилась.
Катя тоже остановилась.
Несколько секунд они смотрели друг на друга, и Катя почему-то подумала, что у женщины очень красивые брови, ровные и четкие, будто только что из салона.
– Ты же сказала, она только завтра прилетит? – произнесла женщина, глядя куда-то мимо Кати, в сторону кухни.
Катя медленно повернула голову.
Сергей стоял в дверном проеме кухни с лопаткой в руке. На нем была та самая клетчатая рубашка, в которой он обычно готовил по выходным. Лицо у него стало таким белым, что Катя на секунду подумала, что ему плохо с сердцем, и даже успела испугаться за него по привычке, которая еще не знала, что уже не нужна.
– Кать, – сказал он.
Больше ничего не сказал. Стоял с этой лопаткой, и на сковороде за его спиной что-то шипело и начинало подгорать.
Катя перевела взгляд на женщину. Женщина перевела взгляд на Сергея. Сергей не смотрел ни на кого, он смотрел на лопатку в своей руке так, будто пытался вспомнить, зачем она ему нужна.
– Подожди, – сказала женщина. Голос у нее дрогнул, но не от страха, а от чего-то другого, от какого-то быстрого внутреннего пересчета. – Подожди. Вы жена?
– Я живу здесь, – ответила Катя.
Женщина посмотрела на Сергея, и Катя увидела, как у нее медленно меняется лицо, как будто кто-то стирал с него одно выражение и рисовал другое.
– Сережа, – сказала женщина очень тихо, – ты же сказал, что развелся!
Сергей поставил лопатку на край плиты и вытер руку о рубашку.
– Алин, я тебе все объясню!
– Ты сказал, что развелся полтора года назад, – повторила Алина, и голос у нее стал тверже. – Ты сказал, что эта квартира теперь наша. Ты мне кольцо подарил неделю назад!
Она подняла правую руку, и Катя увидела на безымянном пальце тонкое золотое кольцо, простое, без камня, похожее на то, что продают в ювелирных у метро.
Катя посмотрела на свое кольцо. Свое она носила уже восемь лет, с маленьким сапфиром, который Сергей выбирал два месяца и потом ужасно гордился, что угадал размер.
Восемь лет. Три недели назад, перед командировкой, они сидели на кухне и обсуждали, не поехать ли летом в Калининград, и Сергей сказал, давай попробуем, я узнаю про билеты, и она поцеловала его в щеку и пошла собирать чемодан. Три недели назад.
– Сколько? – спросила Катя.
Сергей поднял на нее глаза, и в них было что-то такое жалкое, что Кате захотелось выйти из квартиры просто для того, чтобы не видеть это выражение.
– Кать, это не то, что ты думаешь!
– Сколько времени, Сергей?
– Четыре месяца, – сказала Алина вместо него.
Она стояла в Катином халате, босая, с мокрыми волосами, и выглядела одновременно разгневанной и потерянной, как человек, который пришел забирать выигрыш в лотерее и узнал, что билет поддельный.
– Четыре месяца мы вместе, – продолжила Алина, обращаясь уже к Кате, будто Сергей перестал существовать в комнате. – Он говорил, что вы разошлись давно, что документы на разводе, что квартира его. Я сюда вещи привезла на прошлой неделе.
Катя посмотрела в сторону спальни. Дверь была приоткрыта, и она увидела на стуле незнакомую сумку, большую, кожаную, рыжую.
– Какие вещи? – спросила Катя.
– Одежду, ноутбук. Он шкаф для меня освободил, правую половину.
Катя прошла в спальню. Алина и Сергей остались в коридоре, и Катя слышала, как Алина сказала ему что-то тихое и злое, но не разобрала слов.
В спальне было чисто, даже чище, чем обычно. Кровать застелена покрывалом, которое Катя не узнала, светло-серым, мягким на вид. На ее тумбочке стоял чужой крем, чужая книга с закладкой, и лежали чужие наушники. Катя открыла шкаф, и правая половина действительно была чужой: платья, джинсы, свитера, аккуратно сложенное белье на полке. А ее вещи были сдвинуты влево и утрамбованы так плотно, что вешалки торчали под углом.
Он не просто привел женщину переночевать, пока жена в командировке. Он переселил ее сюда. Он дал ей ключи, дал ей половину шкафа, дал ей Катин халат. Он купил новое покрывало. Видимо, вообще не рассчитывал, что она вернется домой…
Катя села на кровать и несколько секунд сидела неподвижно, положив руки на колени. Потом встала, вышла в коридор и посмотрела на Сергея, который прислонился спиной к стене и тер лицо ладонями.
– Ты покрывало купил, – сказала Катя.
Сергей убрал руки от лица.
– Что?
– Покрывало на кровати. Новое. Ты его купил для нее?
– Кать, послушай…
– Ты даже мне за восемь лет покрывало не покупал, я сама в Икее выбирала, а ты говорил, что тебе без разницы, хоть газетой застели.
Она сама не поняла, почему именно покрывало ее задело сильнее всего. Не кольцо на чужом пальце, не вещи в шкафу, не четыре месяца лжи, а именно это дурацкое серое покрывало, которое он для кого-то выбрал, на которое он потратил время, в магазин поехал, по рядам ходил, щупал ткань.
Алина вышла из ванной уже одетой. Она переоделась быстро, молча, и теперь стояла в джинсах и свитере, с рыжей сумкой на плече, и выражение лица у нее было такое, будто она пересчитывает в голове каждый день этих четырех месяцев.
– Он маме моей звонил, – сказала Алина, обращаясь к Кате. – Знакомился. Сказал, серьезные намерения…
Сергей дернулся.
– Алин, ну хватит!
– Хватит? – Алина повернулась к нему, и голос у нее стал острым. – Хватит?! Ты мне кольцо надел и сказал, что мы будем жить здесь! Ты сказал, что у тебя развод был полтора года назад! Ты мне каждый вечер звонил и говорил, приезжай домой, и я приезжала сюда, в чужую квартиру, на чужую кровать!
Она стянула кольцо с пальца резким коротким движением и положила его на полку у зеркала, рядом с Катиной коробкой-подарком.
– Можешь оставить себе, – сказала Алина. – У меня после тебя достаточно вещей, которые теперь хочется выбросить.
Катя стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрела на эту сцену как зритель в кино, когда экран слишком близко и от яркости болят глаза. Она понимала, что должна что-то чувствовать, кричать, плакать, бить посуду, говорить страшные слова, но внутри было пусто и гулко, как в квартире, из которой вынесли мебель.
Алина повернулась к ней.
– Я не знала, – сказала она. – Я правда не знала. Если бы я знала, я бы сюда ни ногой…
Катя кивнула. Она ей верила, и это было странно, но она ей верила, потому что злость в Алининых глазах была настоящей, не показной, а такой, какая бывает у человека, которого обокрали среди бела дня.
– Я понимаю, – сказала Катя.
Они посмотрели друг на друга, и между ними прошло что-то короткое, некрасивое и честное, что-то вроде признания: мы обе тут дуры, и виноват один и тот же человек.
Сергей стоял у стены и молчал. Из кухни уже тянуло горелым, и никто не шел выключать плиту.
– Сережа, – сказала Катя ровным голосом, – у тебя там подгорает.
Он не двинулся. Он стоял и смотрел на свои ноги в домашних тапочках, тех самых, которые Катя купила ему в ноябре.
– Я не хотел, чтобы так, – сказал он.
– А как ты хотел? – спросила Катя.
Он не ответил, и она поняла, что он действительно не знал, как хотел. Что он просто жил, день за днем, одной женщине говорил одно, другой другое, покупал покрывало, звонил чужой маме, планировал отпуск в Калининград, дарил кольцо, и каждый раз думал, что завтра разберется, а завтра не наступало, потому что каждый день был удобен как есть.
Катя вернулась в спальню, достала из шкафа спортивную сумку и начала складывать вещи. Свои, те, что были утрамбованы в левую половину. Она брала их быстро, не разбирая, не складывая аккуратно, просто запихивала в сумку, и получалось криво и некрасиво, и ей было все равно.
Сергей появился в дверях.
– Кать, не надо. Это твой дом. Это я должен уйти.
– Ты и уйдешь, – сказала она, не поворачиваясь. – Но я не буду здесь ночевать на простыне, которую ты стелил для нее. Я заберу вещи и уеду к маме. А ты до пятницы освободи квартиру, ключи оставишь соседке.
– Кать…
– И куртку забери, – она кивнула в сторону прихожей, где на тумбочке лежала коробка. – Я тебе подарок везла. Три часа по Новосибирску бегала, размер твой искала. Забери и носи куда хочешь, мне она больше не нужна.
Он стоял в дверях и не уходил, и Катя видела, что он хочет сказать что-то правильное, подходящее, что-то, после чего можно будет сесть и поговорить, и разобраться, и дать ему еще один шанс, потому что он всегда умел говорить так, чтобы казалось, что все еще можно починить.
– Я тебя люблю, – сказал он.
Катя застегнула сумку.
– Ты и ей так говорил?
Он промолчал, и это было красноречивее любого ответа.
***
В прихожей она натянула ботинки, перекинула сумку через плечо и взяла чемодан, с которым приехала пятнадцать минут назад. Рядом с подарочной коробкой лежало тонкое золотое кольцо без камня, и Катя зачем-то его взяла, покрутила в пальцах и положила обратно.
Она вытащила из кармана ключи и посмотрела на связку: ключ от двери, ключ от подъезда, маленький ключик от почтового ящика. Восемь лет она носила эти ключи и каждый раз, доставая их, думала слово домой. Теперь это слово было пустым, как комната, из которой вытащили все, что имело значение.
Она положила ключи на тумбочку рядом с кольцом.
– Оставь себе, я потом сменю замки – сказала она. – Ты слишком многим пообещал этот дом, Сереж. У тебя время до пятницы.
Она открыла дверь и вышла на площадку. У лифта стояла Алина с телефоном в руке и красными глазами.
– Такси ждать двенадцать минут, – сказала она, не поднимая взгляда.
– Куда поедете? – спросила Катя.
– К подруге, наверное. Или к маме. Не знаю пока.
Катя нажала кнопку лифта.
– Я тоже к маме.
Они стояли рядом, две женщины с сумками, и между ними было все то, что обычно делает людей врагами, но сейчас почему-то не делало. Может быть, потому, что враг остался за дверью, в тапочках, с горелой сковородкой и двумя жизнями, которые он пытался уместить в одну квартиру, и у него не получилось.
Лифт приехал, двери открылись.
– Он и тебе звонил каждый вечер? – спросила Алина.
– Каждый, – сказала Катя. – В десять. Как по расписанию.
Они вошли в лифт, и двери закрылись.
– Красивый халат, кстати, – сказала Алина после паузы. – Извини, что надела.
– Мамин подарок, – ответила Катя.
– Я тебе новый куплю.
– Не надо.
Внизу они вышли на улицу, и Катя поставила чемодан на асфальт. Апрельский вечер был теплый, пахло мокрой землей и чьим-то шашлыком с балкона, и где-то за домами орала автосигнализация. Самый обычный вечер, в который ничего не должно было случиться.
Алина закурила и предложила Кате, но Катя покачала головой.
– Четыре месяца, – сказала Катя, обращаясь не столько к Алине, сколько вообще. – Я три недели в командировке, а он за это время успел кольцо подарить и маме твоей позвонить.
– Он, видимо, давно планировал, – сказала Алина. Затянулась, выдохнула дым и добавила: – Мы познакомились в кофейне у его работы. Он подсел и сказал, что только что подписал документы на развод и ему нужно с кем-то поговорить. Я как дура купилась на грустные глаза.
– У него хорошо получаются грустные глаза, – сказала Катя.
– Талант.
Они помолчали. Подъехало такси Алины, белый Солярис с трещиной на лобовом стекле. Алина затушила сигарету об урну и подняла сумку.
– Слушай, – сказала она, обернувшись, – мне правда жаль. Я бы не стала, если бы знала.
– Я тебе верю, – сказала Катя.
Алина села в машину, и солярис уехал.
Катя осталась стоять на тротуаре с чемоданом и спортивной сумкой. Она достала телефон, нашла мамин номер и нажала вызов. Мама ответила после второго гудка, как всегда.
– Мам, я приехала. Можно я к тебе?
– Конечно, доча. А Сережа?
– Сережа дома. Я тебе потом расскажу.
Она повесила трубку и вызвала такси. Приложение показало семь минут ожидания. Катя села на чемодан, потому что стоять уже не было сил, и ноги гудели, и голова гудела, и весь этот вечер гудел внутри нее, как трансформаторная будка.
На третьем этаже, в окне их квартиры, горел свет. Катя смотрела на это окно и думала, что еще час назад она ехала к этому свету и улыбалась, и думала про куртку, которую везла в подарок, и про Калининград летом, и про то, как он обрадуется, когда она войдет. А теперь она сидела на чемодане во дворе и свет в окне был чужой, далекий…
Телефон завибрировал. Сообщение от Сергея: «Кать, давай поговорим. Пожалуйста.»
Она прочитала, подержала телефон в руке и убрала в карман, не ответив.
Подъехало такси. Катя загрузила чемодан в багажник, села на заднее сиденье и назвала мамин адрес. Водитель кивнул и тронулся. В зеркале заднего вида мелькнул их дом, третий этаж, горящее окно.
Катя отвернулась и смотрела вперед, на дорогу, на красные фонари впереди идущих машин, на мокрый после дождя асфальт, в котором отражались вывески магазинов. Город ехал мимо нее, обычный, равнодушный, занятый своими делами.
На руке блестело кольцо с сапфиром. Катя покрутила его на пальце, сняла и положила в карман, туда, где лежал телефон с непрочитанным ответом.
У мамы будет чай, тихая кухня с клеенкой в цветочек и вопросы, на которые Катя пока не сможет ответить. Но хотя бы там халат на двери будет ее, и в шкафу не будет чужих свитеров, и никто не скажет из ванной фразу, после которой мир переворачивается и встает криво, как мебель после плохого переезда.
А Сергей остался в квартире один. С двумя связками чужих ключей на тумбочке, с горелой сковородкой на плите, с золотым колечком у зеркала и с коробкой, в которой лежала куртка, которую никто уже не наденет с радостью.
Он сидел на кровати под новым серым покрывалом и смотрел на телефон, ожидая ответа, который не придет. За стеной соседи включили телевизор, и из-за тонкой стены раздался чей-то громкий смех, такой неуместный и живой, что Сергей поморщился и закрыл глаза. Квартира, которую он пытался превратить в дом для двоих одновременно, теперь была пустой для всех.
