— Ир, потише, а? У нас катка.
Ирина поставила сумку на пол в прихожей. Половина первого ночи, смена с восьми. На её кухне сидели трое: Кирилл и двое парней, которых она видела первый раз в жизни. На столе — коробки из-под доставки, её чугунная сковорода с чем-то пригоревшим намертво, четыре кружки. Один из гостей кивнул, не вынимая наушника.
Она прошла в комнату, не спрашивая, кто эти люди и почему они здесь в половине первого. Спрашивать было дольше, чем не спрашивать.
Утром в кошельке не хватало двух тысяч.
Ирина пересчитала дважды, потом вспомнила, что вчера брала в аптечном киоске воду, потом что позавчера сдавала на подарок фармацевту Оле. Сошлось плохо, но сошлось. Наверное, сама и потратила. Она застегнула кошелёк и убрала в сумку, во внутренний карман, на молнию.
Так было проще думать шестой год.
Квартиру в Дзержинском она взяла в ипотеку в двенадцатом году. Двушка, сорок девять метров, панель, седьмой этаж. Гасила одна, восемь лет, последний платёж внесла в двадцатом и на радостях купила себе куртку за четыре тысячи. Сергей появился в том же году, осенью. Кирилл — через год, «на время учёбы, Ир, ну на два года всего, из общаги его выселяют».
Учёба кончилась в двадцать втором.
— Ир, ты чего плиту не включаешь? — Сергей вышел на кухню в майке, взял чайник. — Кирюха сказал, ты его вчера чуть не выгнала.
— Я сказала «здравствуйте».
— Ну вот. Тон у тебя. — Он налил воды, поставил чайник на конфорку, которая не работала с марта. Переставил на другую. — Слушай, ну и что теперь. Ну сгорела конфорка. Купим.
Конфорку сжёг Кирилл — оставил на ней пустой ковшик и ушёл спать. Стиральную машину он же перегрузил зимой, машина ушла в бесконечный отжим, мастер взял восемь двести и сказал, что подшипник. Микроволновку он включил с металлической ложкой внутри.
— Это уже третья вещь, Серёж.
— Ир. — Сергей поставил кружку и посмотрел на неё тем взглядом, каким смотрят на кассира, который слишком долго ищет мелочь. — Это мой сын. Пока я здесь, он здесь. Вопрос не обсуждается.
Пока я здесь.
Шесть лет он решал в этой квартире, кто где спит, кому какая комната и кто на сколько задержится. Ни рубля ипотеки, ни дня оформления, ни одной подписи. Но решал он.
Коммуналку они делили «по-честному»: Ирина платила, Сергей отдавал ей половину своей половины, когда вспоминал. Летом за трёшкой электричества — потому что Кирилл держал компьютер включённым круглосуточно — выходило под девять тысяч. Продукты она возила из «Ленты» на такси, по две сумки, раз в неделю. Мяса стало уходить втрое. Кофе она перестала покупать вообще: банка стояла три дня.
— Ты бы курицу почаще брала, — сказал ей Кирилл в июне, стоя над раскрытым холодильником. — Эта индейка сухая какая-то.
— Хорошо.
— И воду газированную. А то у тебя только эта, без газа.
— Ясно.
Он закрыл холодильник ногой.
В июле в дверь позвонили в девять утра. Ирина открыла, думая, что почтальон.
На площадке стоял мужчина лет тридцати в поло, с телефоном в руке, и смотрел на неё спокойно, как смотрят на дверь, а не на человека.
— Кирилл Сергеевич здесь проживает?
— Спит.
— Разбудите.
Она не стала разбудить. Она закрыла дверь. Через час пришло письмо — конверт без марки, просто брошенный в ящик, с логотипом микрофинансовой конторы и фамилией пасынка. Потом ещё одно, через три дня. Потом — на её адрес, но уже от коллекторского агентства, с суммой шестьдесят две тысячи четыреста и словом «досудебное».
Соседка снизу, Нина Петровна, поймала её у лифта.
— Ирин, а твой парень-то мне пятнадцать тыщ должен, — сказала она буднично, как говорят про счётчики. — Ещё в мае занимал, на неделю. Ты уж напомни ему.
Ирина стояла с пакетом молока в руке.
— В мае.
— Пятнадцатого. Я записала, у меня в тетрадке. Он сказал — карту заблокировали, до пятницы.
— Я верну.
— Да ты-то при чём.
Она просто жила по адресу, на который приходили письма.
Вечером Ирина распечатала на работе выписку по своей карте за полгода и села с ней напротив мужа. Не кричала, не швыряла. Положила лист на стол рядом с его тарелкой.
— Смотри. Продукты — сто девяносто восемь тысяч за шесть месяцев. Было сто десять, когда мы вдвоём жили. Коммуналка — сорок семь, было двадцать восемь. Плита, машинка, микроволновка — двадцать три с ремонтом. Пятнадцать я вчера отдала Нине Петровне снизу. И вот это, — она положила сверху конверт от коллекторов, — пришло на мой адрес.
Сергей читал долго. Дольше, чем нужно, чтобы прочитать.
— Ну чё ты, Ир, — сказал он наконец и отодвинул лист. — Он же ищет себя. Дай парню время.
— Ему двадцать семь.
— И что? У всех по-разному. Я в двадцать семь тоже мотался.
— Ты в двадцать семь работал на «Красном Октябре».
— Ну сейчас другое время! — Сергей всё-таки повысил голос, но тут же вернул его обратно, ровно, по-хозяйски. — Ты пойми. Мужику дать надо встать на ноги. Не гони. В моём доме парня в шею не выставляют.
В моём доме.
Ирина убрала распечатку в сумку. Не спорила. Слово «мой» она с этого вечера начала считать отдельно — как считают неоплаченные квитанции.
Второго августа он пришёл на работу.
Аптечный пункт в торговом центре, час пик, две кассы, очередь до холодильника с пробиотиками. Ирина стояла у первой кассы, помогала Оле — та не могла найти в базе рецептурный.
— Ирина Викторовна?
Тот же мужчина в поло. Только теперь между ними был прилавок, а за спиной у неё — Оля и человек шесть покупателей.
— Я по Кириллу Сергеевичу. По вашему адресу он зарегистрирован, вы, я так понимаю, мать.
— Я не мать.
— Ну, семья. — Он говорил вежливо, негромко, и от этой негромкости было хуже, чем от крика. — Сумма растёт, Ирина Викторовна. Основной долг шестьдесят две, сейчас уже под восемьдесят. Люди приходят по месту регистрации, вы же понимаете. Приставы тоже по регистрации ходят. Опишут, что найдут.
Очередь молчала. Женщина с ребёнком сделала вид, что читает состав сиропа. Оля смотрела в монитор так, будто там открылась пропасть.
— Это не мой долг, — сказала Ирина ровно.
— Это не ваш долг, — согласился он. — Это ваша дверь.
Он положил на прилавок визитку, между рецептом и коробкой ибупрофена, и ушёл.
Ирина стояла ещё секунды три. Потом отбила чек женщине с сиропом, назвала сумму, сказала «пакет нужен?». Голос не изменился ни на йоту. Двадцать шесть лет за прилавком, из них девять — заведующей, и ни разу — ни разу — ей не было стыдно здесь стоять.
В подсобке она села на ящик с физраствором и просидела минуту.
Потом вернулась в зал.
Дома она сказала мужу три предложения.
— Сегодня ко мне на работу пришёл коллектор. При покупателях. При моих девочках.
Сергей смотрел телевизор. Кирилл на кухне гремел кастрюлей — жарил себе яичницу в час ночи, четвёртый раз за неделю.
— Ну а я-то что сделаю, Ир.
— Восемьдесят тысяч. Плюс пятнадцать соседке. Плюс мои двести за полгода.
— Ир. — Он даже не убрал звук. — Дай парню время. Он же ищет себя.
Она ушла в комнату и легла. Мужчина, который шестой год решал, кому здесь жить, переключил на рыбалку.
В четверг у неё была смена с двенадцати. С восьми до одиннадцати квартира стояла пустая: Сергей на работе, Кирилл — у приятеля с ночёвкой, о чём он сообщил голосовым в три ночи.
В восемь пятнадцать пришёл слесарь из мастерской на Комсомольской. Личинку поменял за сорок минут, взял три двести, отдал два новых ключа и чек.
В девять приехал грузчик с коробками.
Ирина собирала вещи пасынка сама. Складывала аккуратно: футболки — стопкой, кроссовки — в отдельный пакет, системный блок — в пупырчатую плёнку, монитор — между двумя картонками. Ни одна вещь не полетела в коробку комом.
Нина Петровна стояла в дверях комнаты с блокнотом.
— Пиши, — говорила Ирина. — Системный блок — один. Монитор — один. Клавиатура, мышь. Кроссовки — две пары. Куртка зимняя. Кружка. Зарядка. Наушники — вот эти, большие.
— Ирин, а вдруг он скажет, что было больше?
— Поэтому и пишем. И телефон достаньте, снимите коробки, пока открыты.
Опись в двух экземплярах, оба подписаны. Восемь коробок и сумка уехали в камеру хранения на Ангарском, ячейка оплачена на три месяца вперёд, шесть тысяч восемьсот. Квитанцию Ирина сфотографировала и убрала в тот же карман сумки, на молнию.
В час дня, в обеденный перерыв, она была у юриста на Рабоче-Крестьянской. Молодой, в очках, разложил её документы и сказал то, что она уже знала, но хотела услышать чужим голосом.
— Квартира куплена до брака, ипотека погашена вами — это ваша личная собственность, статья тридцать шесть Семейного кодекса. Муж и его сын зарегистрированы как члены семьи собственника. При прекращении семейных отношений право пользования у них прекращается, часть четвёртая статьи тридцать один Жилищного.
— То есть он выедет.
— Сначала расторжение брака, потом выселение. Пока вы замужем, они оба — семья собственника, и суд вам откажет. Подаём одновременно.
— А пасынок?
— Пасынок вам не родственник по крови, пленум по этому поводу высказался: он член семьи ровно пока брак и совместное проживание. Но суд вправе сохранить право пользования на срок, если человеку некуда идти. Доход у него есть?
— У него ставки.
— Официальный?
— Нет.
— Тогда придётся доказывать, что он трудоспособен, здоров и может снимать. И что у мужа есть куда уехать. Иначе дадут полгода отсрочки, и вы это полгода будете жить с человеком, который на вас в суд смотрел.
— У мужа есть мать. Двадцать восемь метров на Землячке.
— Пишем.
Иск она подала в пятницу. Вместе с заявлением о расторжении брака.
Ключ Сергей не смог вставить в замок в шесть вечера того же дня и звонил ей одиннадцать раз подряд.
Дальше начался скандал, которого Ирина ждала неделю, — а вышло, что ждала она не того.
Для суда нужны были документы на всё имущество, нажитое в браке: делить так делить. Гараж в кооперативе за Тулака Сергей купил на третьем году брака, за триста сорок, и весной сказал, что свидетельство «где-то посеялось, ну оно и не надо, там бумажка одна».
Ирина полезла в шкаф в коридоре, на верхнюю полку, где он держал свою коробку из-под ботинок с документами.
Свидетельства не было. Был договор купли-продажи. Гараж продан в ноябре двадцать четвёртого года. Триста двадцать тысяч. Подпись — его.
Под договором лежала распечатка из банка, которую Сергей, видимо, брал в отделении и не выкинул. Переводы. Одному и тому же получателю, «Кирилл Сергеевич П.», с ноября двадцать третьего: восемь тысяч, двенадцать, пятнадцать, тридцать, снова пятнадцать, и дальше по мелочи почти каждый месяц. И два платежа по сто двадцать — тем самым конторам, чьи конверты потом валялись в её ящике.
Она села на пол в коридоре и сложила суммы на телефоне. Получилось четыреста восемьдесят шесть тысяч за два года.
Из них триста двадцать — гараж, который «сгорел документ». И сто десять — те деньги, которые они три года откладывали на ремонт кухни и которые в мае «лежат, Ир, лежат, чего ты дёргаешься».
Он знал. Два года. Не про «поиск себя» — про ставки. Он знал и платил, чтобы она не узнала, и одновременно объяснял ей, что мальчику нужно время.
Вечером они разговаривали через порог, потому что в квартиру она его не впустила. Он стоял на площадке с пакетом, в котором были его рубашки, привезённые Кириллом от матери.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — Голос у Сергея был не крикливый. Он вообще никогда не кричал. Он объяснял, как объясняют бестолковому подчинённому. — Ты выкинула ребёнка на улицу.
— Ребёнку двадцать семь. Вещи в ячейке на Ангарском, квитанция у тебя в мессенджере, я скинула.
— Ир, я тебя прошу по-человечески. Месяц. Один месяц, и он сам съедет.
— Нет.
— Ты в моём доме такие вещи…
— В чьём?
Он замолчал ровно на секунду. И вот эта секунда была первым звуком, каким его шестилетнее хозяйничанье осыпалось.
— Мы шесть лет живём.
— Ипотеку я закрыла за год до тебя. Договор купли-продажи — двенадцатый год. Оплачивала я. Это статья тридцать шесть, Серёж. Личная.
— Ты ему кто вообще? — Он всё-таки нашёл, куда бить. — Ты ему никто. Своих-то не нажила, вот и злая на чужого.
Ирина держалась за ручку двери.
— Не нажила, — повторила она.
Пауза вышла длиннее, чем ей хотелось. Она поправила цепочку на двери и вернула голос обратно на место.
— Гараж ты продал в ноябре двадцать четвёртого. Триста двадцать. Мне сказал, что документ сгорел.
Сергей моргнул.
— Это мой гараж.
— Куплен в браке. Продан без моего согласия. Оспаривать не буду — год давности прошёл. Но в разделе я это заявлю. И переводы твои заявлю. Четыреста восемьдесят шесть тысяч за два года, из них сто десять — с ремонта.
— Ты в моей коробке рылась?!
— В своём шкафу.
Через два дня позвонила Тамара Николаевна.
Ирина поставила телефон на клеёнку и включила громкую — крутила фарш, руки были в фарше. Так свекровь и говорила: в кухню, в пустую квартиру, на весь стол.
— Ириш, ну ты же взрослая женщина. — Голос ласковый, тягучий. — Ну куда ты его гонишь? Он же не чужой… Серёжка мой шесть лет тебе всё в дом нёс.
— Что он нёс, Тамара Николаевна?
— Да ты что говоришь-то. Мужчина в доме — это уже всё. А Кирюшенька мальчик тихий, он никому не мешает, он себя ищет просто. Ты дай парню время.
Третий раз. На фоне — четыреста восемьдесят шесть тысяч и восемьдесят долга.
— Он живёт у вас сейчас?
— Ну а куда ему… — Тамара Николаевна вздохнула. — Тесновато, конечно, двадцать восемь метров, я на диване, они в комнате. Ириш, ну ты пойми, я старый человек…
— Понимаю.
— Так пусти обратно! Хоть до Нового года!
— Нет.
— Да ты… — голос вдруг перестал быть ласковым, на одну реплику, — да ты как была голодранка с ипотекой, так и осталась, тебя ж пожалели, взяли!
Ирина выключила громкую, вытерла руки и убрала телефон на подоконник.
Брак расторгли в мировом суде в начале сентября. Пятнадцать минут, две подписи.
Жилищное заседание было двадцать девятого сентября и длилось сорок минут.
Кирилл пришёл в новых кроссовках и сказал судье, что живёт по этому адресу с восемнадцати лет и другого жилья не имеет. Юрист Ирины положил справку из поликлиники о полной трудоспособности, распечатку вакансий с ярмарки, выписку о регистрации матери Сергея на Землячке и — отдельным листом — переводы отца сыну на четыреста восемьдесят шесть тысяч.
— Если ответчик два года получал в среднем по двадцать тысяч в месяц и тратил их не на жильё, — сказал юрист, — вопрос отсутствия средств на аренду не стоит.
Отсрочку не дали ни тому, ни другому. Право пользования прекращено с момента вступления решения в силу.
Кирилл в коридоре суда сказал ей единственное за всю осень:
— Ты вообще не человек.
— Ключи от почтового ящика верни.
Он отдал.
Восьмого октября приставы приехали по адресу регистрации — искать имущество должника. Ирина открыла сама, показала опись с подписью Нины Петровны, квитанцию камеры хранения, документы на квартиру и чеки на технику. Двое ушли через двадцать минут, ничего не описав. Она успела на смену к двенадцати.
Тридцатого октября, в день, когда решение вступило в силу, Сергей вывез два чемодана, ящик с инструментом и телевизор, который сам покупал. Стоял в прихожей, в куртке, с ключом в руке.
— Ир. Ну хотя бы до Нового года.
Ирина открыла телефон и повернула к нему экраном.
— Ноябрь двадцать третьего — восемь. Декабрь — двенадцать. Февраль — пятнадцать. Апрель — тридцать. Июль двадцать четвёртого — сто двадцать. Ноябрь, в тот же день, что и гараж, — сто двадцать. Дальше листать?
— Это мой сын.
— Это мои шесть лет. Ключ клади на тумбочку.
Он положил.
Тётя Валя из третьего подъезда, которая двадцать лет проработала с Тамарой Николаевной в одном ЖЭКе и до сих пор с ней перезванивается, рассказала в ноябре: на Землячке теперь живут трое. Тамара Николаевна на диване в проходной, Сергей — на раскладушке, Кирилл — в комнате. Дважды приходили люди по долгу. Соседка сверху написала заявление.
Сергей позвонил в декабре. Не извиняться — спросить, куда она дела его удочки. Удочки были в кладовке, она отдала их у подъезда и в квартиру опять не пустила.
Оля из аптеки первое время боялась спросить, потом всё-таки спросила, и Ирина ответила одной фразой: «Он там больше не живёт». Больше в аптеку никто не приходил. Нина Петровна при встрече в лифте говорит теперь только про счётчики.
Комнату Ирина сдала с первого ноября. Пришла Лиза, студентка меда, двадцать лет, из Камышина, четырнадцать тысяч в месяц, договор на бланке из интернета, подписали на кухне.
Лиза занесла чемодан в комнату, вернулась в прихожую и сняла шапку. Ирина протянула ей ключ.
— Горячую воду включат в четверг.
