Гвоздики Николай так и не выпустил из рук. Стоял в вестибюле роддома, держал их головками вниз и смотрел в окно, за которым мело.
— Я её домой не повезу.
— В смысле — не повезёшь? — не поняла Люся. — Такси на двенадцать заказано.
— Ты видела вообще, что у неё на лице?
— Видела. Второй день вижу. Гемангиома это. Врач сказал, бывает, со временем может побледнеть.
— «Может побледнеть», — передразнил он. — А может и не побледнеть. Люсь, ну ты пойми правильно. У меня мужики в гараже, у меня люди. Мне что, каждому объяснять?
— Тебе объяснять не придётся, — сказала Люся. — Ты же не повезёшь.
Он и не повёз. Забирала их соседка с третьего этажа, Валентина Петровна, — на такси, за свои. Приехала в пальто с каракулевым воротником, с пакетом мандаринов, первым делом развернула одеяльце.
— Ой, девка-то справная. Щёки, глаза. А пятно — так это ж не на лбу написано, кто ты есть.
— Оно как раз почти на лбу, Валь.
— Ну и что. Главное, не в голове.
Развелись они через полгода. Алименты Николай платил лет до восьми, потом перестал, и искать его Люся не стала.
Пятно занимало половину левой щеки и заползало на висок. Тёмно-вишнёвое, будто плеснули компотом и не вытерли. В поликлинике разводили руками и советовали наблюдать. В девяносто восьмом нашёлся врач, который сказал: есть импортный лазер, есть шанс убрать процентов на семьдесят, только это платно и не один раз.
— И сколько? — спросила Люся.
Врач назвал сумму. Люся посчитала в уме свою зарплату библиотекаря, помножила, разделила, вышло — никогда.
— Мам, а если я не буду обедать в школе? — предложила Нина.
— Ты будешь обедать в школе, — сказала мать так, что вопрос закрылся навсегда.
Двор был кузьминский, обычный: пятиэтажки, тополя, вечно перекопанная песочница.
— Клякса идёт!
— Не Клякса, а Далматин!
— Соколова, а ты моешься или тебя мама стирает?
Нина сначала ревела, потом перестала: заметила, что от слёз пятно наливается и становится ещё заметнее. К восьми годам научилась ходить по двору так, чтобы левая щека была со стороны стены. К десяти — научилась отвечать:
— Меня стирают. Вместе с твоей курткой. Поэтому она у тебя такая.
Родня со стороны отца объявилась один раз. Бабушка Тамара приехала посмотреть на внучку, посидела на кухне, попила чаю и вынесла заключение:
— Не наша порода. У нас в роду таких не было.
— В вашем роду и мужиков не было, — ответила Люся. — Одни гаражи.
Больше бабушка Тамара не приезжала.
В школе было хуже, чем во дворе, потому что в школе всё происходило по расписанию и при свидетелях. Особенно фотографирование.
— Соколова, встань в последний ряд, — говорила Раиса Андреевна. — И с краю. С правого краю, я сказала.
Фотограф добавлял:
— Девочка, повернись-ка другой стороной. Ага, и голову чуть-чуть. Во, замри.
На фотографии девятого «Б» Нина стоит вполоборота, как будто отвернулась по своим причинам. Фотография до сих пор лежит в коробке из-под обуви, вместе с грамотой за районную олимпиаду по литературе.
— Нин, ты не обижайся, — сказала ей как-то одноклассница Света, самая, между прочим, добрая. — Просто тебе с внешностью не повезло, значит, надо на характере выезжать.
— Я и выезжаю, — сказала Нина. — Уже почти выехала.
Валентина Петровна Лужина жила в тридцать седьмой всю Нинину жизнь. Всю жизнь и проработала в ателье при Доме быта на Волгоградке, а когда ателье закрыли — шила дома. Женщина была громкая, руки в мелких точках от иголок, и разговаривала со всеми одинаково: что с ребёнком, что с директором.
Однажды Нина, лет семи, сидела на лавке у подъезда и ревела, потому что мальчишки закинули на козырёк её резинку для прыгалок. Валентина Петровна вышла с мусорным ведром, посмотрела, поставила ведро.
— Так. Ревёшь чего?
— Резинку закинули.
— Резинка — ерунда, у меня их три метра. А ревёшь чего на самом деле?
Нина шмыгнула носом:
— Они говорят, меня никто замуж не возьмёт.
— Пошли ко мне. Покажу кое-что.
Кое-что стояло на кухне у окна и называлось «Чайка». Валентина Петровна усадила Нину, положила ей руки на маховик и заставила прострочить линию по лоскуту ситца.
— Криво, — расстроилась Нина.
— Криво, — согласилась Валентина Петровна. — Первый раз всегда криво. Ты на руки свои посмотри. Пальцы длинные, кисть узкая, ноготь крепкий. Это, Нинка, портновские руки, я такие за версту вижу. И запоминай, один раз скажу: на лицо человеку смотрят три секунды. Ну пять. А на работу твою потом смотрят всю жизнь.
С того дня Нина ходила в тридцать седьмую как на работу. В девять сшила первый фартук. В двенадцать перешила материно старое платье под себя, и мать ахнула. В пятнадцать половина девятого «Б» ходила в юбках, которые «Соколова строчит за двести рублей и коробку конфет».
— Ты у меня учиться будешь, — говорила Люся. — В институт пойдёшь. У тебя голова.
— Мам, я и так учусь.
— Ты шьёшь.
— Это одно и то же, просто у тебя ассоциации плохие.
В институт Нина не пошла. Точнее, документы на филфак сдала, вернулась домой довольная — а мать лежала на полу в коридоре. Инсульт. Нине было семнадцать.
Дальше — шестнадцать лет.
Подъём в шесть, потому что надо перевернуть. Пелёнки, памперсы, «мам, я тебя приподниму, ты за шею держись». Пролежни, с которыми она воевала, как с врагом народа. Две капельницы в неделю, медсестра Оля за наличные, очередь в поликлинике за рецептом, где обязательно находился кто-нибудь бодрый:
— Девушка, вы по записи? Тут вообще-то люди стоят!
— И я стою.
— А вам зачем? Вы ж молодая.
Первые годы Люся говорила плохо, потом получше. Правая рука так и не заработала. Ходить не ходила — сидела в кресле у окна и смотрела во двор.
— Нин, — сказала она однажды. — Ты хоть куда-нибудь сходи. К подружкам.
— К каким?
— Ну… к Свете.
— Света вышла замуж в Митино и родила двоих. Мы поздравляем друг друга эсэмэсками на Новый год.
— Тогда просто погуляй.
— Мам, я гуляю. Вчера до «Пятёрочки» шла одной дорогой, обратно другой. Практически круиз.
Был, впрочем, Артём. Познакомились на курсах кроя, куда Нина ходила по субботам, пока с матерью сидела сиделка. Ему было двадцать три, он учился на технолога, у него были смешные уши, и он единственный из всей группы ни разу не спросил про пятно. Два месяца они пили кофе в стекляшке на углу, три раза он проводил её до подъезда, один раз поцеловал.
А потом Нина позвала его домой. Знакомиться.
Он просидел сорок минут. Вежливо. Даже помог переставить кресло.
— Слушай, — сказал он в подъезде. — Ты не думай, я нормально ко всему отношусь. Но это же… это надолго?
— Что «это»?
— Ну, мама.
— Надолго, — сказала Нина. — Я очень надеюсь, что надолго.
Через неделю позвонила его мать. Нина до сих пор помнит, что стояла на кухне, а на плите варилась гречка.
— Ниночка, я вам как женщина женщине скажу, без обид. Ну кому вы такая нужна? С пятном да с лежачей матерью. Вы же взрослая, вы же понимаете. Отпустите мальчика.
— Он у вас на привязи, что ли? — спросила Нина. — Отвяжите сами, у меня руки в гречке.
Положила трубку и полчаса смотрела, как крупа лезет из-под крышки.
Работать её никуда не брали.
— Мы вам перезвоним, — говорили в магазине косметики.
— Вы извините, но у нас лицо компании, — говорили в салоне.
— А замазать не пробовали? — спросила кадровичка в турагентстве.
— Пробовала. Тональным для сцены. Хватает на четыре часа, потом я похожа на штукатурку в разгар ремонта.
И она села шить. Из дома, потому что из дома нельзя было выйти дольше чем на два часа.
Сначала подшивала соседям брюки. Потом соседи стали приводить своих соседей. Потом кто-то выложил в интернет фотографию платья, которое Нина сшила из старой материной шторы, и подписал: «Девочки, это Кузьминки, мастер шьёт на дому, руки золотые». И понеслось.
Она шила ночами, спала по четыре часа, между стиркой и уколами. Купила промышленную машинку, потом оверлок, потом поставила второй стол прямо в комнате. Мать сидела в кресле и командовала:
— Нин, у тебя там строчка гуляет.
— Мам, ты отсюда не видишь.
— Я мать. Я вижу всё.
Когда Нине был двадцать один, они разменялись. Не от хорошей жизни: четвёртый этаж без лифта, а мать надо было раз в месяц возить на обследования, и Нина с соседом таскали её на руках — шесть маршей вниз, шесть вверх. Нашли вариант: первый этаж в Марьине, с пандусом.
Валентина Петровна пришла провожать. Принесла свёрток.
— Держи. Ножницы. Не для тряпок, а для дела. Хорошие ножницы — они как муж: один раз на всю жизнь, и чтоб никому не давать.
— У вас же муж был один?
— Один. Двадцать два года. Хороший был мужик, только курил как паровоз. Ножницы, между прочим, дольше держатся.
Обнялись. В карман Валентина Петровна сунула ещё и напёрсток — старый, потёртый, с вмятиной.
— Звони. Телефон помнишь?
Телефон Нина помнила. Чёрный, дисковый, в коридоре на тумбочке под кружевной салфеткой.
И звонила. Первый год часто, второй реже. Потом домашний сняли, а мобильным Валентина Петровна не пользовалась принципиально: «я в эту коробочку кричать не буду». Нина пару раз приезжала, не застала, оставила записку в двери. Записка исчезла, ответа не было. А потом у матери случился второй инсульт, и стало не до того.
Так она себе и говорила: не до того.
Мать умерла два года назад, в феврале, тихо, во сне. За неделю до этого сказала:
— Нин. Прости, что я тебе жизнь заняла.
— Ты мне её дала, — ответила Нина. — Это разные глаголы, мам.
После похорон она три дня спала. Вставала попить воды и снова ложилась. На четвёртый вымыла квартиру, выкинула коробки с лекарствами и поняла, что впервые за шестнадцать лет ей некуда торопиться. И, если честно, не к кому.
Ей было тридцать три. К тридцати пяти у неё было ателье на Автозаводской, второе в Люблине, двадцать две швеи в цеху, запись на пошив на два месяца вперёд и заказы на костюмы для двух театров. Клиентки, которые приходили впервые, три секунды смотрели на щёку, а потом — на то, как сидит вещь.
В апреле Нина поехала смотреть помещение под третье ателье. Риелтор Марат всю дорогу рассказывал про трафик и локацию, и только когда машина свернула с Волгоградки, Нина подняла глаза.
— Стойте. Это Кузьминки?
— Так точно. Район перспективный, реновация, новые дома…
— Остановите здесь, пожалуйста.
Двор она узнала по тополям. Больше узнавать было не по чему. На месте пятиэтажки стоял зелёный забор с картинкой счастливой семьи и надписью «Здесь будет новый квартал». За забором работал экскаватор. Ни песочницы, ни лавки, ни козырька, на который улетела резинка.
— Соколова? — раздалось сзади.
Из соседнего дома, ещё не расселённого, шла старуха с крошечной собачкой в комбинезоне.
— Зинаида Марковна?
— Она самая. А тебя-то я где угодно… — старуха осеклась и махнула рукой. — Ой, прости, дура старая. Богатая, гляжу, стала? Машина вон.
— Не жалуюсь. А вы как?
— А я на выселение, в августе. Дают на четырнадцатом этаже, представляешь? Мне восемьдесят один. Я лифта боюсь, а меня на четырнадцатый.
Постояли, поговорили про цены, про внуков, про то, что раньше двор мели каждый день. И Нина спросила:
— Зинаида Марковна, а Валентина Петровна? Лужина, из тридцать седьмой?
Старуха подтянула собачку поближе.
— Валя-то? Валя, Нин, плохо.
— Умерла?
— Хуже.
И рассказала.
Сергей, сын, умер три года назад — инфаркт прямо на работе, в сорок девять. Валентина Петровна после похорон слегла на месяц, потом встала. Потом упала в ванной и сломала шейку бедра. Прооперировали, но ходить она уже не пошла. Наследство после сына она оформлять не стала — написала у нотариуса отказ в пользу невестки Инны, «чтобы внуку целиком досталось, чтобы не делили». Квартиру по реновации дали новую, однокомнатную, Валентину Петровну в неё прописали. А в декабре увезли.
— Куда?
— В пансионат. Под Клином вроде. Инна всем говорила: на реабилитацию, временно, там уход, там врачи. Полгода уже как временно. А квартиру, я слыхала, сдают.
— Она к вам заходила? Попрощаться?
— Её выносили, Нин. Двое парней на носилках. В халате, знаешь, в стёганом, зелёном. И вот что я тебе скажу: она даже не плакала. Смотрела в потолок и молчала. Я домой пришла и валерьянки напилась, аж собака шарахалась.
Нина села в машину. Марат бодро сообщил, что помещение освободится с первого июня.
— Марат. Найдите мне пансионаты под Клином. Прямо сейчас, в телефоне. Их там сколько?
— Штук пятнадцать…
— Значит, будем звонить в пятнадцать.
Нашёлся на шестом. «Берёзовая роща», частный пансионат для пожилых, «домашняя атмосфера, пятиразовое питание, круглосуточный уход». На сайте улыбались бабушки, которых, судя по всему, снимали не там.
— Лужина Валентина Петровна у вас?
— А вы ей кем приходитесь? — спросил ласковый голос.
— Соседкой.
Ехать было два часа. Двухэтажный дом за глухим забором, крашеные батареи, запах хлорки и варёной капусты — тот самый, который Нина возненавидела за шестнадцать лет больниц. Администратор Алла Сергеевна долго изучала её паспорт.
— У вас же фамилии разные.
— Я и не говорила, что родственница.
— Вы поймите, у нас всё по договору. Договор заключала Инна Витальевна. Посещения по предварительной записи.
— Я записываюсь. На сейчас.
— Так не положено…
— Алла Сергеевна. — Нина положила на стойку визитку. — Я не проверяющая и не журналист. Я на два часа. И оплачу месяц вперёд, если это ускорит процесс.
Комната была на четверых. У окна, спиной к двери, в кресле-каталке сидела маленькая старуха и смотрела на берёзы.
— Валентина Петровна, к вам пришли.
Не обернулась.
— Тётя Валя. Это я.
Кресло медленно повернулось. Восемьдесят четыре года, руки на коленях, ногти обкусаны, волосы острижены коротко и криво — видно, что не парикмахером. Глаза смотрят и не понимают.
А потом взгляд пополз по Нининому лицу, зацепился за левую щёку и остановился.
— Нинка, — сказала Валентина Петровна. — Ты чего это… Ты подшить пришла?
— Я вас забрать пришла.
— Куда?
— Домой.
Старуха молчала долго. Потом отвернулась к окну.
— Нет у меня дома, Нинка. Я его сама отдала. Пришла к нотариусу и расписалась.
— У меня есть. Первый этаж, пандус, кухня двенадцать метров, окна во двор. Я там шестнадцать лет за матерью ходила. Я умею.
— Не надо за мной ходить.
— Тогда я вас не забираю, — сказала Нина. — Я вас нанимаю. У меня двадцать две швеи, и половина не умеет вшить рукав так, чтобы я не орала.
Вот тут Валентина Петровна и заплакала. Некрасиво, сморщившись, вытирая лицо тыльной стороной кисти. Нина села на корточки у кресла и просто держала её за руку. В тумбочке у изголовья лежали очки, сломанная расчёска и потёртый напёрсток. Второй, парный. Свой Нина четырнадцать лет носила в косметичке.
С Инной Витальевной разговор вышел короткий и по телефону.
— А вы вообще кто?
— Соседка.
— Ой, я вас умоляю. Соседка. Вы знаете, сколько стоит содержание? Пятьдесят восемь тысяч в месяц! Мы, между прочим, не звери, мы её в хороший пансионат определили, там врачи, там процедуры, а не в государственный, где в коридорах лежат.
— Пенсия у неё тысяч тридцать. Квартиру вы сдаёте тысяч за шестьдесят. Я поинтересовалась объявлениями.
Пауза.
— Это вообще не ваше дело. И вообще, она сама согласилась! При мне подписывала!
— Значит, сама и расторгнет. Она дееспособной лишена не была?
— Что?
— Валентина Петровна дееспособна, — повторила Нина. — Никто её недееспособной не признавал. Значит, она сама решает, где ей жить. И где ей быть прописанной.
— Вы что, юрист?
— Нет. Я портниха. Но у меня есть юрист, и он получает за это деньги.
— Да забирайте! — сорвалась Инна. — Забирайте, только мне потом не звоните, когда наиграетесь! И имейте в виду: делить там нечего, всё оформлено!
— Я догадалась.
Юрист, кстати, сказал, что побороться можно. Право пользования у Валентины Петровны есть, прописка есть, вселение через суд — реально, месяцев за восемь-десять, с экспертизой и парой заседаний.
— Не буду я судиться, — сказала Валентина Петровна. — Там внук. Ему двадцать два. Он мне на день рождения открытку присылал, электронную. Что я, с ним воевать буду?
— Он вас полгода не навещал.
— Он в Питере учится. — Помолчала. — Не буду, Нин. Ты не настаивай.
Договор расторгли за неделю. Вывозили в среду, в дождь. Валентина Петровна сидела в машине, вцепившись в сумку, всю дорогу молчала, а на въезде в Москву вдруг сказала:
— У тебя ремень безопасности скрипит. Смазать надо.
— Обязательно. Первым делом.
Дальше пошло то, что Нина умела лучше всего на свете. Врач-гериатр. Реабилитолог два раза в неделю. Ходунки, которые Валентина Петровна обозвала «конструкцией» и первую неделю отказывалась трогать. Витамин D, железо, нормальная еда и расписание, потому что старому человеку расписание нужно не меньше, чем маленькому.
Через месяц она встала. Через два прошла от кровати до кухни, держась за стену, села на табуретку и отдышалась.
— Ну? — сказала Нина.
— Что «ну». Кухня нормальная. А занавески кривые.
— Не может быть.
— Может. Ты подгибку на глаз делала, я вижу. Забыла всё, чему я тебя учила?
— Забыла, — сказала Нина. — Придётся заново.
В сентябре Валентина Петровна первый раз приехала в цех. Её завезли на коляске и посадили у раскройного стола. Двадцать две швеи посмотрели на маленькую старуху с интересом, но без восторга.
Через сорок минут восторг появился.
— Ты куда лекало кладёшь? По долевой клади! Ты на ткань посмотри, она у тебя поедет через две стирки, и клиентка придёт и правильно сделает! Так, а это кто такую строчку положил? Признавайтесь, я не ругаться, я плакать буду!
— Валентина Петровна, — осторожно сказала бригадир Люда, сорока восьми лет и с двадцатилетним стажем. — А покажите, как вы рукав вмётываете. Я двадцать лет вмётываю и двадцать лет мучаюсь.
— Дай сюда. Смотри. И не дыши мне в ухо.
С тех пор она стала ездить каждый день. К весне ходила уже с тростью и сама поднималась по ступенькам, ругая всё человечество за то, что оно не додумалось до нормальных перил.
А в феврале пришла Кристина.
Восемнадцать лет, шапка на глаза, куртка не по погоде. По объявлению: «Требуется ученица закройщика, опыт не требуется, обучаем». Села на стул в приёмной и всё время держала руки в рукавах.
— Швейный колледж, второй курс, — читала анкету Нина. — Хорошо. Опыт работы?
— Не было. — Пауза. — То есть был. Я в три места ходила.
— И?
Девочка помолчала. Потом вытащила руки из рукавов и положила на стол.
От запястий до пальцев кожа шла белыми пятнами, неровными. Такие же пятна поднимались по шее и заходили за ухо.
— Витилиго, — сказала Кристина. — Не заразно. Я сразу говорю, чтоб потом не спрашивали. В двух местах обещали перезвонить. А в третьем администратор прямо сказала: у нас клиентки на примерках, вы же понимаете. И спросила, не могу ли я в перчатках работать.
Нина посмотрела на её руки, потом на свою левую щёку в отражении шкафа и открыла рот, чтобы ответить.
Не успела. Дверь распахнулась, вошла Валентина Петровна с тростью, в очках и с сантиметром на шее.
— Нин, где у тебя бортовка лежала, я весь стеллаж пере… — Осеклась. Посмотрела на стол. На руки.
Подошла, взяла эти руки в свои — сухие, в мелких точках от иголок — и повернула ладонями вверх.
— Ох ты ж. Ох ты ж, какие руки. Пальцы видала какие длинные? Тебе, девка, кружево надо. И отделку. Тут терпение нужно и пальцы, а пальцы или есть, или нет.
Кристина сидела красная и не дышала.
— Слушай сюда, — сказала Валентина Петровна и села напротив, кряхтя. — Один раз скажу, а ты запомни. На лицо человеку смотрят три секунды. Ну пять, если сильно любопытный. А на работу твою потом смотрят всю жизнь. Поняла?
— П-поняла.
— Ничего ты пока не поняла. Но поймёшь. — Повернулась к Нине: — Берём?
— Берём.
— Тогда я её сама учить буду. И не спорь, у тебя цех, у тебя эти… переговоры. А я старая, мне торопиться некуда.
Через два года Кристина стала закройщицей. А ещё через полтора привела в цех девушку по имени Алиса, девятнадцати лет, которая заикалась так, что телефонной трубки боялась до слёз, и которую нигде не брали, потому что «а как она с клиентами».
— Нин Николавна, — сказала Кристина, — вы на руки её посмотрите. Просто на руки.
Нина посмотрела на руки. Потом на Кристину.
— Ты хоть понимаешь, чей это текст?
— Понимаю. Валентина Петровна велела передавать дальше. Я передаю.
Валентина Петровна в это время сидела в углу цеха и распарывала чей-то криво вмётанный рукав. Не поднимая головы, она сказала:
— Алиса, значит? Иди сюда, Алиса. Руки покажи.
