Галина вернулась от матери через четыре дня. Ключ не повернулся в замке. Она постояла у двери, убрала связку в карман и спустилась вниз, к машине. Не позвонила. Не постучала. Просто уехала.
Ключ не повернулся.
Галина попробовала ещё раз, медленнее, как будто от аккуратности что-то могло измениться. Металл упёрся в металл, и всё стало понятно. Она вытащила ключ, посмотрела на него, на бороздки, которые знала наизусть, и убрала связку в карман пальто.
В подъезде пахло сыростью и чем-то кислым, как всегда после дождя. Лампочка на третьем этаже мигала. Галина постояла у двери секунд двадцать, может тридцать, потом подняла сумку с пола и пошла вниз.
Она не позвонила.
Не постучала.
Просто вышла из подъезда, села в машину и положила руки на руль. Пальцы были холодные, хотя на улице стоял конец мая и воздух пах черёмухой. Она сидела так минут пять, глядя на окна третьего этажа. Свет горел в кухне и в спальне. Он был дома.
Четыре дня назад она уехала к маме в Калугу. Мама позвонила в среду вечером, голос был тусклый, без обычных интонаций. Сказала, что упала на даче, ушибла колено, ходит с трудом.
— Приезжай, если можешь. Я тут одна не справляюсь.
— Конечно, мам. Завтра утром выеду.
Галина положила телефон на стол и посмотрела на Артёма. Он сидел на диване, листал что-то в планшете, не поднимая головы.
— Мама упала. Поеду к ней на пару дней.
— Угу.
Он не спросил, что случилось. Не спросил, как мама. Не оторвал глаз от экрана. Палец скользил по стеклу планшета. Вверх, вниз. Вверх, вниз.
Галина открыла шкаф в прихожей, достала дорожную сумку. Бежевую, с потёртой ручкой. Эту сумку они купили вместе в Анапе, семь лет назад, когда ещё ездили куда-то вдвоём. Тогда Артём торговался с продавцом на рынке, смеялся, и Галина смотрела на него и думала: вот мой человек.
Сумка пахла пылью. Давно не доставали.
Она собрала вещи за пятнадцать минут. Бросила в сумку бельё, футболки, крем для лица, зарядку, пакет с лекарствами для мамы. Артём так и не встал с дивана.
— Я оставлю тебе борщ в холодильнике. И котлеты.
— Ладно.
— Артём.
— Что?
— Ничего.
Она хотела сказать: посмотри на меня. Но зачем просить о том, что должно быть само собой? Галина застегнула молнию на сумке, и звук показался ей громче, чем нужно.
Дорога до Калуги заняла три часа. Галина ехала по трассе и слушала радио. Ведущий рассказывал про погоду, потом про новый фильм, потом заиграла песня, которую она не знала. Она переключила на тишину.
Мама встретила её на пороге, опираясь на палку.
— Ой, Галочка. Ну зачем ты, я бы справилась.
— Мам, ты же сама позвонила.
— Ну позвонила. Так, пожаловаться. Ты что, из-за меня мужа одного бросила?
Галина поставила сумку в коридоре, сняла туфли и прошла на кухню. На столе стояла ваза с сиренью. Фиолетовые кисти свисали через край, и несколько лепестков уже упали на клеёнку.
— Красивая.
— Соседка принесла. Валентина, помнишь её? С пятого дома.
Мама села на стул, вытянула больную ногу. Колено было перевязано эластичным бинтом, из-под края торчал синяк, жёлто-зелёный, уже расползающийся.
— Больно?
— Терпимо. Когда не хожу, вообще не чувствую.
— А когда ходишь?
— А когда хожу, чувствую.
Она сказала это так, как говорила всё: коротко, без жалоб. Зинаида Павловна жаловалась один раз в жизни, когда отец ушёл. Галине тогда было одиннадцать. Мама сидела на кухне, точно так же вытянув ноги, и говорила в пустоту: «Ну вот и всё. Ну вот и всё». Больше она этих слов не произносила.
Галина налила чай, достала из сумки лекарства. Мазь для суставов, обезболивающее, витамины. Разложила всё на столе, как в аптеке.
— Это утром, это на ночь, это после еды.
— Господи, Галочка, я не умираю. Колено ушибла.
— Мам.
— Ладно, ладно.
Они пили чай и молчали. За окном орал соседский петух. Потом замолчал. Потом начал снова. Мама помешивала ложкой, хотя сахар давно растворился.
— Как Артём?
— Нормально.
— Нормально, значит.
Мама посмотрела на неё поверх чашки. Взгляд был тот самый, который Галина помнила с детства: я вижу больше, чем ты говоришь, но спрашивать не буду.
— Нормально, мам. Правда.
Первый день прошёл в хлопотах. Галина вымыла полы, приготовила обед, перестирала мамино бельё, сходила в магазин за продуктами. Руки были заняты, и голова не думала. Это было хорошо.
Вечером она написала Артёму: «Доехала. У мамы всё более-менее. Буду дня два-три».
Он ответил через час. Одно слово: «Ок».
Галина перечитала это «Ок» четыре раза. Буквы на экране не менялись. Она положила телефон на тумбочку экраном вниз и пошла стелить кровать в своей старой комнате.
Комната не изменилась. Те же обои в мелкий цветочек, тот же шкаф с зеркалом, в котором она в шестнадцать лет крутилась перед свиданием. На полке стояла фарфоровая собачка с отбитым ухом. Галина взяла её в руки, повертела. Собачка была лёгкая и гладкая, и от неё пахло чем-то забытым. Пылью и детством.
Она легла в кровать и не могла заснуть. За стеной мама кашляла. За окном лаяла собака. В потолке были трещины, которых раньше не было. Или были, но она не замечала.
Когда она закрыла глаза, перед ней встало лицо Артёма. Не сегодняшнее, равнодушное, а давнее. То, каким он смотрел на неё в первый год. Внимательно, с лёгким удивлением, как будто не мог поверить, что она рядом.
Куда делся тот человек? Вопрос был привычный, она задавала его себе уже года три. Ответа не было.
На второй день мама чувствовала себя лучше. Колено ещё болело, но она уже ходила без палки, хватаясь за стены.
— Ты иди погуляй, Галочка. Чего ты тут со мной сидишь.
— А с кем мне ещё сидеть?
Мама хмыкнула и ничего не ответила.
Галина вышла во двор. Май выдался тёплый, влажный. Трава на газоне была ярко-зелёная, сочная, как бывает только в конце весны, когда земля ещё не просохла. Она прошлась по улице до магазина, купила хлеб и молоко, постояла у ларька с мороженым.
Мимо прошла женщина с коляской. Ребёнок спал, закинув руку за голову. Женщина разговаривала по телефону и смеялась. Галина смотрела на неё и вспоминала, как сама вот так же катала Лёшу. Лёше теперь шестнадцать, он живёт у бабушки Артёма в Туле, учится в лицее. Уехал в сентябре, и с тех пор квартира стала тихой. Не пустой, а именно тихой. Как будто кто-то выключил звук.
Без Лёши стало видно то, чего раньше не замечала. Что они с Артёмом почти не разговаривают. Что ужинают в разных комнатах. Что он ложится спать, не говоря «спокойной ночи», а она делает вид, что не заметила.
Галина вернулась домой, поставила молоко в холодильник и позвонила Артёму. Гудки шли долго. На пятом он снял трубку.
— Да?
— Привет. Как ты?
— Нормально. Ты когда приедешь?
— Завтра-послезавтра. Мама уже ходит.
— Ладно.
Пауза. Галина слышала, как за его спиной работает телевизор. Спортивный канал, судя по интонации комментатора.
— Артём, нам надо поговорить. Когда вернусь.
— О чём?
— Обо всём.
Он помолчал. Потом сказал:
— Ладно. Поговорим.
И повесил трубку. Галина стояла с телефоном в руке и смотрела на экран. Звонок длился минуту четырнадцать секунд. За минуту четырнадцать секунд можно сказать многое. Они не сказали ничего.
На третий день приехала Валентина, та самая соседка с пятого дома. Крупная, громкая, в цветастом платье и с банкой варенья.
— Зинаида Павловна, я вам вишнёвое привезла. Прошлогоднее, но хорошее, не засахарилось.
— Спасибо, Валь. Познакомься, это Галина, дочь моя.
— Ой, а я вас маленькую помню! Вы на велосипеде ещё каталась, красном, помните?
Галина помнила. Велосипед был красный с белыми ручками, и она носилась на нём по двору до темноты. Мама кричала из окна: «Галка, домой!» И она делала ещё один круг, и ещё один, потому что остановиться было невозможно.
— Помню.
— А вы тут надолго?
— Нет, завтра уеду.
— Жалко. А то мы с вашей мамой скучаем тут. Никого нет, все в Москву поуехали.
Валентина села за стол, и они втроём пили чай с вишнёвым вареньем. Оно было густое, тёмное, с целыми ягодами. Галина положила ложку в рот и зажмурилась. Вкус был из детства. Из того времени, когда всё было понятно и не нужно было ничего решать.
— Вкусное.
— А то! Я по маминому рецепту, с лимонной кислотой вместо второй засыпки сахара.
Валентина говорила без пауз, перескакивая с темы на тему. Про огород, про внуков, про давление, про соседку из третьего дома, которая развелась и уехала к сестре в Брянск.
— Двадцать три года прожили, представляете? И бац. Она приходит, а он замки сменил. Вот так вот. Ключ не подходит. И записку на двери оставил: «Вещи заберёшь в субботу».
Галина поставила чашку на стол. Медленно.
— Как замки сменил?
— А вот так. Она к дочери ездила на неделю, приезжает, а ключ не лезет. Он за это время и замок новый поставил, и вещи её в коробки сложил. Она стучала, стучала. Он открыл, стоит в дверях и говорит: «Ты тут больше не живёшь».
Мама молчала. Мешала чай.
— И что она?
— Что она. Поплакала, пошла к участковому. А тот говорит: квартира его, приватизирована на него, ничего не сделаешь. Идите в суд.
— А дети?
— Дети взрослые. Дочке двадцать пять, сыну двадцать два. Он алименты давно не платит, дети сами по себе.
Галина почувствовала, как что-то неприятное шевельнулось внутри. Не страх. Что-то другое. Предчувствие, которое она отмахнула, как муху.
— Ужас какой-то, Валь.
— Ужас, ужас. А он уже через месяц другую привёл. Молодую. Тридцати нет.
Мама подняла глаза на Галину. Тот же взгляд: я вижу. Но не скажу.
Вечером Галина сидела на крыльце и курила. Она бросила два года назад, но у мамы в ящике нашла старую пачку. Сигарета была сухая и горькая, дым царапал горло.
История Валентины не выходила из головы. Женщина уехала на неделю, вернулась, а дом уже не её. Двадцать три года, и одна замена замка.
А если?
Нет. Глупости. Их квартира записана на обоих. Они покупали её вместе, на двоих, десять лет назад. Галина помнила, как подписывала документы в МФЦ. Ручка была синяя, казённая, и Артём стоял рядом, и они оба улыбались, потому что это была их первая собственная квартира.
Но что-то не давало покоя. Она вспомнила, как полгода назад Артём попросил подписать какие-то бумаги.
— Это для налоговой, Галь. Обычная формальность.
Она подписала не глядя. Он стоял над ней и ждал, и она подписала, потому что не хотела задавать вопросов, на которые не хотела слышать ответов.
Что это были за бумаги?
Она затушила сигарету о ступеньку. Пальцы пахли табаком. Галина понюхала их и поморщилась.
Может, ничего страшного. Может, правда для налоговой. Может, она накручивает себя из-за дурацкой истории Валентины. Люди бывают разные. Артём не такой. Он просто отстранённый. Просто устал. Просто.
Она набрала его номер. Гудки. Один, два, три, четыре, пять, шесть. Не берёт. Галина положила телефон на колено и смотрела на небо. Звёзд не было, тучи затянули всё от края до края.
Через полчаса пришло сообщение: «Был в душе. Что хотела?»
Она набрала: «Скучаю». Посмотрела на слово. Стёрла. Набрала: «Приеду завтра к вечеру». Отправила.
«Ок».
Опять «Ок».
Четвёртый день. Утро. Галина собрала вещи, перемазала маме колено, оставила лекарства на столе с подписанными бумажками: «утро», «вечер», «после еды».
— Мам, если что, звони.
— Галочка.
— Что?
Мама стояла в дверях, опираясь на косяк. На ней был застиранный халат в ромашку, тот самый, который Галина помнила ещё со школы. Халат был бессмертный.
— Ты знаешь, что ты мне всегда рада?
— Мам, ну конечно.
— Нет, ты послушай. Ты мне всегда рада. Запомни.
Галина обняла её. Мама была маленькая, на голову ниже, и пахла хозяйственным мылом и сиренью. Рёбра под халатом чувствовались. Когда она успела так похудеть?
— Мам, ты ешь нормально?
— Ем, ем. Иди уже.
Галина села в машину. В зеркале заднего вида мама стояла на крыльце и махала рукой. Потом повернулась и ушла в дом. Дверь закрылась.
Три часа дороги. Трасса, поля, заправка, снова поля. Галина не включала радио. Ехала в тишине и думала. Мысли были как та собака за маминым окном: бегали кругами, лаяли в пустоту.
Она думала о том разговоре, который обещала Артёму. «Обо всём». А о чём, собственно? О том, что они живут как соседи? Что он не смотрит на неё уже год? Что по вечерам в квартире тише, чем в пустом лифте? Он скажет: «Ты всё выдумываешь». И она не сможет доказать, что нет, потому что у неё нет ничего конкретного. Нет переписки, нет чужих духов, нет звонков в два часа ночи. Есть только тишина. А тишину к делу не пришьёшь.
Перед Москвой встала в пробку на час. Пока стояла, посмотрела в телефон. Артём ничего не написал. Ни «Где ты?», ни «Во сколько будешь?». Как будто её возвращение не имело значения. Как будто она уезжала не на четыре дня, а навсегда, и он уже привык.
Пробка рассосалась. Галина доехала до дома к шести вечера. Поставила машину во дворе, взяла сумку и поднялась на третий этаж.
Ключ не повернулся.
Она стояла у двери и смотрела на замочную скважину. Замок был другой. Не тот, который стоял четыре дня назад. Блестящий, новый, с маленькой царапиной сбоку, как будто кто-то вставлял его торопливо.
Галина провела пальцем по железной пластине. Холодная. Гладкая. Чужая.
Внутри квартиры было тихо. Она приложила ухо к двери. Ничего. Потом услышала: шаги, глухие, в тапочках. Он прошёл из комнаты на кухню. Открыл холодильник. Закрыл.
Она могла позвонить в дверь. Могла постучать. Могла позвонить ему на телефон и спросить: «Ты с ума сошёл?» Могла закричать прямо тут, в подъезде, так, чтобы соседи повысовывались из дверей.
Но она стояла и молчала.
Что-то внутри уже знало. Не голова, не разум, а тело. Ноги знали. Руки знали. Живот, стянутый чем-то тяжёлым, знал. Это не ошибка. Это не случайность. Это решение, которое он принял, пока она мазала маме колено и пила чай с вишнёвым вареньем.
Она вспомнила те бумаги. «Для налоговой». Подпись не глядя.
Вспомнила, как он сказал «ладно» на предложение поговорить. Не «давай» и не «конечно». «Ладно». Как ставят штамп на конверт, который не собираются отправлять.
Галина подняла сумку и пошла вниз. На втором этаже пахло жареной рыбой. На первом кто-то из соседей оставил у двери коробку с рассадой. Помидоры, маленькие, в стаканчиках из-под йогурта.
Она вышла на улицу. Воздух был тёплый, и пахло асфальтом после дождя. Где-то вдалеке гудел поезд. Или ей показалось.
В машине она просидела долго. Не плакала. Смотрела на руль, на свои пальцы, на обручальное кольцо. Тонкое, золотое, с маленькой потёртостью на внутренней стороне. Двенадцать лет. Она носила его двенадцать лет, не снимая.
Сняла.
Положила в бардачок, рядом с документами на машину и старой салфеткой.
Набрала номер. Не Артёма.
— Лариса, привет. Можно я к тебе приеду?
— Галь? Что случилось?
— Можно или нет?
— Конечно, можно. Ты где?
— Еду.
Лариса была подругой с института. Они не виделись полгода, но это не имело значения. Есть люди, к которым можно приехать в шесть вечера без предупреждения. Лариса была таким человеком.
Дорога заняла сорок минут. Галина ехала через весь город, через пробки и светофоры, и впервые за четыре дня ни о чём не думала. Голова была пустая и лёгкая, как после температуры, когда жар спал, а сил ещё нет.
Лариса открыла дверь, посмотрела на неё и ничего не спросила. Просто отступила в сторону. В квартире пахло кофе и корицей. На кухне горел свет.
— Есть будешь?
— Нет.
— Чай?
— Да.
Они сели на кухне. Лариса налила чай в большую кружку с нарисованным котом. Кружка была тёплая, и Галина обхватила её обеими руками, хотя не мёрзла.
— Он замки сменил.
Лариса поставила свою кружку на стол. Медленно.
— Пока ты у мамы была?
— Да.
— А ты?
— А я не стала звонить в дверь.
Лариса молчала. Смотрела на неё. Потом встала, открыла шкаф, достала плед и положила на диван в комнате.
— Ложись. Утром разберёмся.
— Лар.
— Что?
— Спасибо.
— Не за что. Ложись.
Галина легла на диван, укрылась пледом до подбородка. Плед пах стиральным порошком, цветочным, незнакомым. Не тем, который она покупала домой. Она лежала и слушала, как Лариса моет посуду на кухне. Вода текла, звякала ложка, потом всё стихло.
Тишина была другая. Не пустая, как дома. Живая.
Утром Галина проснулась от запаха блинов. Лариса стояла у плиты в полосатом фартуке и переворачивала блин лопаткой.
— Доброе утро. Садись.
— Лар, ты не обязана.
— Садись, говорю.
Блины были тонкие, с дырочками, кружевные. Галина съела три и удивилась собственному аппетиту. Вчера не могла смотреть на еду, а сегодня ела так, как будто четыре дня голодала.
— Вкусные.
— Бабушкин рецепт. На кефире, с кипятком.
После завтрака Лариса села напротив и сложила руки на столе.
— Рассказывай.
И Галина рассказала. Всё. С самого начала, с того вечера, когда мама позвонила. И даже раньше. С того момента, когда Лёша уехал в Тулу и квартира стала тихой. С тех бумаг, которые она подписала не глядя. С «Ок» вместо слов. С планшета, который он не выпускал из рук.
Лариса слушала, не перебивая. Только один раз спросила:
— Бумаги ты читала?
— Нет.
— Галь.
— Я знаю.
— Квартира на обоих?
— Была на обоих.
— Была?
Галина закрыла глаза. Пальцы на столе сжались в кулаки, и она заставила себя разжать их по одному, как разжимают замок, который заело.
— Я не знаю, Лар. Я не знаю, что я подписала.
— Тебе нужен юрист.
— Я знаю.
— Прямо сейчас.
Лариса достала телефон и набрала номер. Говорила быстро, по-деловому, называла какие-то фамилии. Галина сидела и слушала, и ей казалось, что всё это происходит не с ней. Как будто она смотрит фильм про женщину, которая вернулась от мамы и обнаружила, что мужу она больше не нужна. И женщина в фильме сидит на чужой кухне, ест блины и ждёт, пока подруга найдёт ей юриста.
— Завтра в десять. Возьми паспорт и все документы, какие есть.
— У меня нет документов. Они в квартире.
— Все?
— Свидетельство о браке, на квартиру, всё.
Лариса посмотрела на неё долгим взглядом. Потом сказала:
— Ничего. Разберёмся.
Артём позвонил в обед. Галина увидела его имя на экране и несколько секунд смотрела, как буквы мигают. Потом нажала «ответить».
— Ты где?
— У подруги.
— Ты приезжала?
— Приезжала.
— И что, даже не позвонила в дверь?
Он говорил спокойно. Не зло, не виновато. Спокойно. Как говорят о погоде.
— А зачем? Ты же замки сменил.
Пауза. Длинная. Галина слышала его дыхание.
— Я хотел поговорить.
— Через закрытую дверь?
— Нет. Нормально.
— Нормально. У нас всё нормально, Артём. Двенадцать лет нормально.
Он снова замолчал. Потом:
— Приезжай. Я открою.
— Нет.
— Галя.
— Нет, Артём. Ты сменил замки. Это не я ушла. Это ты закрыл дверь.
Она нажала «отбой» и положила телефон на стол экраном вниз. Привычка. Телефон лежал экраном вниз, и мир за стеклом был темнее, чем тот, в котором она сидела.
Лариса заглянула из комнаты.
— Он?
— Он.
— Что сказал?
— Приезжай, открою.
— А ты?
— А я не поеду.
Лариса кивнула и ушла обратно. Ни слова лишнего. Это было то, что Галине сейчас нужно: человек рядом, который не лезет с советами, не говорит «я же предупреждала», не причитает. Просто стоит рядом.
Юрист оказалась женщиной лет пятидесяти, с короткой стрижкой и в очках на цепочке. Кабинет был маленький, на втором этаже старого здания. Пахло бумагой и кондиционером.
— Галина Сергеевна, расскажите по порядку.
Галина рассказала. Юрист слушала, записывала, иногда переспрашивала.
— Бумаги, которые вы подписали полгода назад. Вы помните хоть что-то? Заголовок, формат, количество страниц?
Галина напрягла память. Один лист. Может быть, два. Артём держал их в руке и подсунул ей, когда она сидела за столом.
— Один или два листа. Он сказал, для налоговой.
— Это мог быть договор дарения. Или согласие на продажу. Или отказ от доли.
— Отказ от доли?
— Это когда один из собственников добровольно отказывается от своей части квартиры в пользу другого.
Галина почувствовала, как пол поехал в сторону. Она вцепилась в подлокотники кресла. Ногти впились в обивку.
— Но я же не знала, что подписываю.
— Это нужно будет доказать. Мы запросим выписку из Росреестра. Если право собственности изменилось, будем подавать иск о признании сделки недействительной. На основании введения в заблуждение.
— А шансы?
— Шансы зависят от формулировки документа и от того, как он был оформлен. Нотариальный? Простой письменный?
— Я не знаю. Я не помню.
Юрист сняла очки, положила их на стол.
— Галина Сергеевна. Первое: не паникуйте. Второе: не общайтесь с мужем без свидетелей. Третье: если он будет звать вас обратно, не соглашайтесь, пока не увидите документы.
Галина кивнула. Во рту было сухо, и она попросила воды. Юрист налила из кулера в пластиковый стаканчик. Вода была холодная, безвкусная.
— Мы разберёмся. Это не первый такой случай.
Не первый. Галина вспомнила Валентину и её историю про соседку. Двадцать три года, и бац.
Выписка пришла через три дня. Лариса забрала конверт из МФЦ и привезла его, не вскрывая.
— Вот. Открывай сама.
Галина сидела на кухне и держала конверт в руках. Белый, стандартный, с синим штампом. Внутри была правда, и она не была уверена, что хочет её знать.
Открыла.
Прочитала.
Единственный собственник: Рогов Артём Викторович.
Дата регистрации изменений: ноябрь прошлого года.
Полгода назад. Те самые бумаги. «Для налоговой».
Она сидела и смотрела на выписку. Буквы не расплывались. Всё было чётко, аккуратно, по пунктам. Казённый шрифт, печать, подпись регистратора. Её жизнь уместилась в один лист формата А4.
Лариса стояла рядом, прислонившись к холодильнику.
— Ну?
Галина положила выписку на стол.
— Квартира его. Он оформил мою долю на себя полгода назад. Я сама подписала.
Лариса выдохнула. Длинно, сквозь зубы.
— Юристу звони.
— Позвоню.
— Сейчас.
— Позвоню, Лар.
Но она не позвонила сразу. Она встала, подошла к окну и стояла так несколько минут, глядя вниз, на двор. Дети играли на площадке. Женщина в красной куртке выгуливала собаку. Машина припарковалась у подъезда, из неё вышел мужчина с пакетами из продуктового.
Обычный вечер. Обычный двор. Обычные люди, которые приходят домой, и дверь открывается.
Она вспомнила, как двенадцать лет назад стояла у этого же окна. Нет, у другого, в той квартире. Они только переехали, и в комнатах пахло свежей краской, и Артём обнял её сзади, положил подбородок ей на плечо и сказал: «Наше».
Наше.
Артём написал вечером. Не позвонил, написал. Длинное сообщение, которого Галина от него не ожидала.
«Галь, я не хотел так. Я хотел, чтобы ты приехала и мы поговорили. Замки сменил, потому что потерял ключи. Не из-за тебя. Просто совпало. Приезжай, я всё объясню».
Галина прочитала сообщение дважды. Потерял ключи. Просто совпало.
А выписка из Росреестра тоже совпала?
А «Ок» вместо слов тоже совпало?
А то, что он ни разу за четыре дня не спросил, как мама, тоже совпало?
Она набрала ответ: «Артём, я видела выписку. Квартира оформлена на тебя. Мы оба знаем, что это были не ключи».
Отправила.
Он прочитал сразу. Печатал долго. Потом перестал. Потом начал снова. Потом пришло:
«Это сложно объяснить в переписке. Давай встретимся».
Она не ответила.
Положила телефон на тумбочку. Экраном вниз. Легла на диван, под Ларисин плед, который уже пах знакомо. Закрыла глаза.
Мама сказала: «Ты мне всегда рада. Запомни». Мама знала. Конечно, знала. Мамы всегда знают раньше, чем дочери.
Через неделю Галина подала иск. Юрист подготовила все документы. Основание: сделка совершена под влиянием заблуждения, без разъяснения правовых последствий, без нотариального оформления.
— Шансы хорошие, Галина Сергеевна. Суд в таких случаях часто встаёт на сторону обманутого супруга. Особенно если документ был подписан без нотариуса.
Галина кивнула. Она ходила к юристу уже в третий раз, и каждый раз выходила из кабинета с ощущением, что стоит на чём-то твёрдом. Не на счастье, не на надежде. На праве.
Она сняла комнату у знакомой Ларисы. Маленькую, с окном на крыши. По вечерам оттуда было видно закат, розовый и длинный, как бывает в июне. Галина стояла у окна и пила чай из чужой кружки, без рисунка, белой. И думала, что странно: ей не было страшно. Тревожно, да. Одиноко, иногда. Но не страшно.
Артём звонил каждый день. Она не брала трубку. Он писал: «Давай поговорим», «Это недоразумение», «Ты всё не так поняла». Она читала и не отвечала.
Однажды он написал: «Я скучаю».
Она долго смотрела на эти два слова. Потом закрыла переписку.
Лёше она позвонила в воскресенье. Он ответил сразу, голос был бодрый, мальчишеский.
— Мам, привет! Как ты?
— Нормально, сынок. Как учёба?
— Нормально. Мам, а что случилось? Папа мне звонил, какой-то странный был.
— Мы с папой пока живём отдельно.
— Почему?
— Потому что так лучше сейчас.
Он помолчал. Потом сказал:
— Мам, ты если что, скажи. Я приеду.
— Не надо, Лёшенька. Учись.
— Мам.
— Всё хорошо. Правда.
Она сказала «правда», и это почти не было враньём. Не хорошо, но и не то дно, которого она боялась. Она стояла на ногах. Пол под ней держался.
Суд был назначен на август. Галина ждала. Ходила на работу, готовила себе еду, по субботам ездила к маме. Мама не расспрашивала. Только раз, когда они сидели на веранде и пили чай с тем самым вишнёвым вареньем, сказала:
— Я тебе тогда не сказала, Галочка. Когда ты в последний раз приезжала с ним. Два года назад, помнишь?
— Помню.
— У тебя глаза были другие.
— Какие?
— Пустые.
Галина повернула чашку в руках. Ручка была горячая.
— А сейчас?
— Сейчас злые. Это лучше.
Она засмеялась. Мама тоже. Смех был тихий, на двоих, и он растворился в вечернем воздухе, как пар от чая.
В июле Артём пришёл к ней на работу. Стоял у входа в бизнес-центр, руки в карманах джинсов. Похудел. Или осунулся, или и то и другое. Под глазами залегли тени, и рубашка была мятая, как будто он вытащил её из стиральной машины и надел, не погладив.
— Галя.
— Артём, я не хочу разговаривать.
— Две минуты.
— Нет.
— Галя, пожалуйста.
Она остановилась. Люди шли мимо, обходя их, как обходят столб на тротуаре. Жара стояла плотная, и асфальт плыл.
— Я облажался. Я знаю. Я хотел подстраховаться, на случай если ты уйдёшь. Я думал, ты уйдёшь.
— И решил помочь мне уйти без квартиры?
— Нет. Я не думал.
— Вот именно, Артём. Ты не думал.
Он стоял и смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не видела давно. Может, страх. Может, стыд. Она не стала разбираться.
— Мой юрист свяжется с твоим юристом. Мне нечего тебе сказать.
Она прошла мимо него и вошла в здание. Двери закрылись. Кондиционер в холле гудел тихо и ровно. Галина подошла к лифту, нажала кнопку и стояла, глядя на цифры над дверью. Три, два, один. Двери открылись. Она вошла.
В лифте было зеркало. Она посмотрела на себя. Лицо было спокойное. Глаза, может быть, действительно злые. Но не пустые. Мама была права.
Суд прошёл быстрее, чем она ожидала. Юрист разложила всё по полочкам: документ был подписан без нотариального заверения, без разъяснения содержания, без присутствия свидетелей. Артём на суд не пришёл. Прислал представителя, молодого парня в костюме, который говорил заученными фразами и путался в датах.
Судья вынесла решение: сделку признать недействительной. Право собственности восстановить в прежнем виде. Обе доли.
Галина вышла из здания суда и села на скамейку. Август, вечер, тёплый ветер. Листья на тополях шелестели, как шуршат страницы книги, которую листают быстро. Она достала телефон и позвонила маме.
— Мам, выиграла.
— Я знала, Галочка.
— Откуда?
— Знала.
Галина улыбнулась. Убрала телефон. Сидела на скамейке и смотрела, как люди идут мимо. Женщина с ребёнком. Старик с палкой. Двое подростков на самокатах.
Она подумала о квартире. О замке, который Артём поставил вместо старого. О том, как стояла у двери и слушала его шаги. Как он открыл и закрыл холодильник. Как она развернулась и ушла.
Она могла бы тогда постучать. Могла бы устроить сцену, потребовать объяснений, расплакаться. Но она ушла. И это было единственное решение, которое принадлежало только ей.
Ветер стих. Листья замерли. Галина встала, закинула сумку на плечо и пошла к метро.
На безымянном пальце было светлое пятно. Там, где двенадцать лет сидело кольцо. Кожа ещё не загорела, и полоска была видна отчётливо.
Она не стала прятать руку в карман.
