Тася сидела на низком стульчике в прихожей, лицом к вешалке. Один тапок остался под батареей, второй болтался на ноге. Я вошла с работы, ещё в куртке, с сумкой, в которой лежали недописанные карты.
— Тась, ты чего тут?
Она посмотрела в сторону кухни и ничего не сказала.
— Она думает, — ответила оттуда Нина Фёдоровна. — Ещё три минуты, и пусть идёт.
Свекровь вышла в коридор с полотенцем на плече. Шестьдесят два года, круглые очки, всегда прибранная голова. Сорок лет в детском саду, из них двадцать восемь — старшим воспитателем.
— Что случилось-то? — спросила я.
— Сказала мне «сама знаю». Пятилетний ребёнок взрослому человеку. Постоит… посидит, подумает, потом извинится.
Я поставила сумку, сняла куртку и подошла к дочери. Взяла её под мышки и сняла со стульчика. Тася вцепилась мне в шею и тут же полезла ногами обхватить пояс, как будто её могли забрать обратно.
— Света, — сказала свекровь, — три минуты не досидела.
— Нина Фёдоровна, у нас без стульчика.
— У меня на этом стульчике полгорода пересидело, — она говорила спокойно, будто объясняла что-то очевидное. — И все выросли людьми. И Артём мой тоже сидел, между прочим. Тридцать шесть лет, мастер, руки золотые. Плохой человек вырос?
Тася уткнулась мне в плечо. От неё пахло сушкой.
— Она голодная, — сказала я. — Тась, ты суп ела?
— Она отказалась есть, — сказала свекровь. — Отказалась — значит, не голодная.
Я разогрела дочери макароны и сидела рядом, пока она ела, и слушала, как в комнате свекровь протирает подоконник, переставляя мои горшки в том порядке, в каком ей удобнее. Потом Тася потащила меня смотреть, что она нарисовала, а я по дороге глянула на градусник за балконным стеклом. Минус одиннадцать. Значит, завтра в сад в комбинезоне и в шапке потолще.
Артём приехал в десятом часу, поел, помылся, лёг. Свет уже был выключен, когда он сказал в потолок:
— Ты при матери меня не отменяй.
— Я тебя не отменяла. Я дочь со стула сняла.
— Ты её при матери сняла. Мать полвечера на кухне сидела с валидолом.
— Артём, ей пять лет.
— Мне тоже было пять. Я жив. — Он повернулся на бок. — Она нам девять месяцев готовит, стирает, Тасю водит. Потерпи. Она вариант найдёт и съедет.
Свою двушку в райцентре свекровь продала весной. Деньги лежали на вкладе, вариант она искала девятый месяц. Ездила смотреть, возвращалась и рассказывала за ужином, что там окна на север, что там соседи с собакой, что там лифт старый.
Я сказала «ладно» и уснула.
***
В субботу приехала Галина Петровна, сестра свекрови, с банками и с внучкиными фотографиями в телефоне. Сели на кухне. Я резала сыр, Тася возила по столу машинку.
— Светочка у нас нервная стала, — сказала Нина Фёдоровна, разливая чай. — Так у неё и работа такая. Целый день с психами, поневоле сама начнёшь.
Галина засмеялась и махнула рукой.
Я положила нож.
— Нина Фёдоровна, повторите, пожалуйста. Я не расслышала.
Она замолчала на секунду. Потом сказала мягче, глядя в чашку:
— Я говорю: работа у тебя тяжёлая.
— У меня на участке в неделю сто двадцать человек, — сказала я. — За семь лет меня ни один на стульчик не посадил.
Галина перестала смеяться и посмотрела на сестру. Тася повезла машинку к краю стола, и я поймала её у самой кромки.
— Ну вот, — сказала свекровь. — Гостья первый раз за месяц приехала, а мы про стульчики.
Она ушла в ванную и включила воду. Галина потрогала мою руку и сказала, что Нина всегда была резкая, но добрая, и что она сама, Галина, никогда не умела так с детьми, а Нина умела, к ней в группу очередь стояла.
Потом свекровь вернулась, и Галина спросила у неё:
— Нин, я во вторник банки занесу, дашь ключ? Меня тут не будет никого.
— Дам, конечно.
— У нас два комплекта, — сказала я.
— Артём третий сделал, — свекровь достала из кармана халата связку и положила на стол. — Летом ещё.
Ключ лежал между сахарницей и вазочкой с сушками. Я смотрела на него и молчала, потому что Галина сидела напротив и уже один раз за вечер поймала неловкость.
Три дня после этого свекровь со мной не разговаривала. Она разговаривала при мне: с Тасей, с телевизором, с Артёмом. Мне передавала через них. «Артём, скажи маме, что котлеты в холодильнике». В четверг Артём сказал, что мать плакала в ванной, и спросил, трудно ли мне подойти первой.
Я подошла первой.
***
В понедельник я вернулась в семь. День был длинный: с утра приём, потом комиссия, потом двое, которых надо было дописать сегодня.
Тася сидела на стульчике в прихожей.
Я даже куртку не сняла.
— Опять?
— Она разлила компот и сказала, что не будет вытирать, — свекровь стояла в дверях кухни с тряпкой. — Пять минут.
Я сняла дочь со стульчика второй раз за неделю, отвела в комнату и включила ей мультик. Вернулась на кухню, поставила чайник и посмотрела на плиту. Четырнадцать минут восьмого. Я помню, потому что подумала: если сейчас поем, до десяти успею дописать двоих.
— Стульчика больше не будет, — сказала я. — Ни пять минут, ни три. Никогда.
— Ты мне будешь рассказывать, как с детьми?
— Буду. Это моя дочь.
Свекровь развесила тряпку на кране и повернулась ко мне.
— Тася сегодня из сада вышла в чужих варежках, — сказала она. — Потому что мать вечером карты пишет вместо того, чтобы вещи подписать.
— Галина Петровна была тут вчера одна?
— Была. Банки принесла.
— Верните ключ.
— Ключ мне сын дал. — Она сказала это ровно, как говорят вещь, которую невозможно оспорить. — У него и спрашивай.
— Это моя квартира. Я за неё плачу восемь лет.
— Ах, твоя. — Она поправила очки. — Вот оно как у нас, значит. А сын твой тут кто, квартирант?
Я услышала, что говорю громко, и увидела в проёме Тасю. Она стояла и держалась за косяк.
— Тась, иди досмотри.
Дочь не пошла.
Я взяла с крючка ключи от лоджии — там ничего не запиралось, просто ключи висели рядом, — и сказала:
— Я выйду. Не буду при ребёнке.
И вышла на лоджию, чтобы закрыть за собой дверь и десять минут никого не слышать.
За спиной щёлкнул шпингалет.
Артём прикрутил его летом, снизу, чтобы дверь не хлопала на сквозняке. Ржавая железка на два самореза. Я потянула ручку, дверь пошла и встала.
Свекровь стояла за стеклом. Между нами было двойное стекло и тюль, но я слышала.
— Постоишь, остынешь, — сказала она. — Остынешь — поумнеешь.
И ушла на кухню. Через минуту там зашумела вода.
На лоджии сушилось бельё. Тасины колготки висели твёрдые, как жесть. Слева на стене висел градусник, который я купила два года назад, чтобы утром знать, в чём вести ребёнка в сад.
Минус девятнадцать.
Я стучала по стеклу ладонью, потом костяшками. В комнате работал мультик. Телефон лежал на кухонном столе, рядом с чайником.
На гвозде висела рабочая куртка Артёма — та, в которой он выносит мусор и ходит в гараж. Я надела её поверх кофты и сунула руки в рукава. Пахло бензином и подъездом.
Тапки я не снимала. Пол на лоджии бетонный.
Снизу скрипнула дверь, и я услышала кашель Валеры с четвёртого. Он вышел курить.
— Свет? Это ты стучишь?
Я стояла с задубевшими Тасиными колготками в полуметре от лица.
— Я, Валер, — сказала я. — Всё нормально. Я сейчас зайду.
— А то я думаю, что за грохот.
— Бельё снимаю.
Он покурил и ушёл. И вот это было самое противное во всём вечере — не мороз, не железка на двери. Я стояла в чужой куртке, в тапках, при минус девятнадцати, и врала соседу, чтобы никто не узнал, что меня заперли.
Я ходила от стены к стене, четыре шага туда, четыре обратно. Считала. На двадцатом круге перестала чувствовать пальцы на ногах.
Потом за дверью появилась Тася. Она дотянулась до ручки и стала дёргать её обеими руками.
— Мам! Мама!
Шпингалет отодвинулся сразу.
— Мама вышла проветриться, — сказала свекровь дочери. — Правда, мам?
Я вошла в комнату. На плите горело девятнадцать сорок.
Двадцать шесть минут.
Я взяла Тасю на руки прямо в куртке, отнесла в комнату, села с ней на кровать и держала, пока не отпустило колотить. Она трогала мою щёку и говорила, что у меня лицо холодное. Я сказала, что на улице мороз, и что бельё я не сняла, и что мы завтра снимем вместе.
Потом уложила её и вышла на кухню.
Свекровь мыла сковороду.
— Отдайте ключ, — сказала я.
— Ты стучала, как ненормальная, при ребёнке.
— Ключ.
— Артёму скажу — сам решит.
***
Артём приехал в девять.
Мать вышла к нему первая, ещё в коридоре, пока он разувался.
— Она на меня кричала при Тасе, — сказала свекровь. — Я её вывела воздухом подышать. Постояла — и всё нормально, сама зашла.
Он посмотрел на меня. Я сидела на табуретке в его рабочей куртке.
— Мам, ну ты чего… — сказал он и потёр шею. — Ну нельзя же так.
— А кричать при ребёнке можно?
Он пошёл мыть руки, потом достал из холодильника котлеты и поставил в микроволновку. Стоял и смотрел на тарелку, которая крутилась.
— Артём, — сказала я. — Двадцать шесть минут. Минус девятнадцать. В тапках.
— Я понял.
— Что ты понял?
— Что она дура старая, — он сказал это тихо, чтобы не слышала в комнате. — Ей шестьдесят два, Свет. Она не соображает, что делает.
— Она в среду одна ездила на рынок и торговалась за курицу до последнего рубля. Всё она соображает.
Микроволновка пикнула. Он достал тарелку и обжёгся о край.
— Давай завтра, — сказал он. — На трезвую голову.
— Давай завтра.
Ночью я не спала. Лежала и слушала, как в кухне свекровь наливает воду, потом как в комнате Тася повернулась и что-то пробормотала. У меня на приёме люди в горячке делают такое, что потом всю жизнь разбирают по частям, и я всегда говорю им одно и то же: подождите до утра. Я ждала до утра, чтобы никто потом не смог сказать, что я была не в себе.
В шесть я встала и достала с антресоли два клетчатых баула, в которых свекровь весной привезла вещи.
***
В семь она вышла на кухню и включила плиту. Достала творог, яйцо, муку.
— Сырники будешь? — спросила она у Артёма. — Тасе с вареньем сделаю.
Я поставила баулы в коридоре.
— Нина Фёдоровна, соберите вещи. Я вызову такси к Галине Петровне.
Она выключила газ. Вытерла руки о фартук.
— Ты в своём уме?
— В своём. Я как раз остыла.
— Артём! — она позвала его, не поворачивая головы. — Артём, ты слышишь, что твоя жена говорит?
Он вышел из ванной с зубной щёткой в руке.
— Свет, ты не имеешь права одна такое решать.
— Ипотека на мне, платёж двадцать восьмого числа, восьмой год. Я одна такое решаю.
Он посмотрел на меня так, как будто я ударила его этим числом. Наверное, ударила.
Свекровь села на табуретку и заплакала. Она плакала честно, не напоказ, и от этого было хуже.
— Я вам девять месяцев готовлю. Я ребёнка вожу. Я вам стираю. Я на своих деньгах, между прочим, ни копейки у вас не взяла.
— Я знаю, — сказала я. — Спасибо.
— «Спасибо»! — Она сняла очки и вытерла их фартуком. — Я её на воздух вывела, чтоб она на ребёнка не орала. Меня саму мать в чулан ставила, и я выросла.
Через сорок минут приехала Галина Петровна. Она поднялась с площадки в пуховике, злая, и с порога сказала:
— Света, ты что себе позволяешь? Она мать твоему мужу.
— Галина Петровна, спросите у неё, что она мне вчера сказала. Дословно.
— Да что она могла сказать!
— Спросите.
Галина повернулась к сестре. Та сидела на табуретке очень прямо, с очками в руке.
— Я сказала: постоишь, остынешь. Остынешь — поумнеешь. — Свекровь надела очки. — И правильно сказала. Я сорок лет в саду отработала, у меня ни один ребёнок не заболел. Пять минут на воздухе никому не вредили.
— Двадцать шесть минут, — сказала я. — Галина Петровна, пройдите, пожалуйста, на лоджию.
Я открыла балконную дверь. Из неё пошло холодом на всю кухню. Галина сделала два шага и остановилась в проёме, где висел градусник.
— Вчера в это время было минус девятнадцать, — сказала я. — Сегодня минус семнадцать. Я его два года назад повесила, чтобы дочь по погоде одевать.
Галина стояла и смотрела на белую шкалу. Потом застегнула пуховик под горло, вернулась в коридор и взяла один из баулов.
— Нина, собирайся.
— Галь, ты что…
— Собирайся, я сказала. Такси считает.
Артём стоял у ванной с полотенцем. Он не взял ни одного баула. Он смотрел, как его тётка тащит вещи его матери к лифту, и молчал, и мне кажется, это было другое молчание, чем накануне вечером.
Свекровь оделась, поправила шапку у зеркала и повернулась в коридоре.
— Стульчик мой, — сказала она. — Я его из группы забрала, когда уходила.
Я подала ей стульчик. Она взяла его за спинку, и они с Галиной поехали вниз.
***
Через три недели свекровь нашла вариант: однушка в соседнем районе, восьмой этаж, лифт новый. Галина ей и подобрала.
Артём возит к ней Тасю по субботам. Сам отвозит, сам забирает, сидит там два часа и привозит обратно с пакетом пирожков. Один раз свекровь позвонила и сказала, что заберёт внучку с ночёвкой. Артём ответил в трубку:
— Мам, я привезу и заберу.
И всё, больше про ночёвку разговора не было.
Галина Петровна позвонила мне один раз, в начале февраля. Спросила, правда ли, что было минус девятнадцать. Я сказала, что правда, и что могу посмотреть, у меня записано. Она сказала, что не надо, что верит. Потом помолчала и сказала, что своих внуков в этом году к Нине на каникулы не отправит, пусть не обижается.
Тася про стульчик спросила один раз, недели через две. Куда он делся.
— Уехал с бабушкой, — сказала я.
— А зачем?
— Он бабушкин.
Она подумала и пошла играть.
Валера с четвёртого поймал меня в лифте в конце января, спросил, где мать Артёмова. Я сказала, что съехала, у сестры пожила и съехала.
— Ну и слава богу, — сказал он и вышел на своём этаже.
Шпингалет я открутила в тот же вторник, отвёрткой, и положила в ящик с инструментами. В субботу Артём спросил, где он, дверь на сквозняке хлопает.
— Пусть хлопает, — сказала я.
Он не стал искать.
Мы с ним теперь разговариваем ровно и по делу: садик, шины, платёж, что купить. Он до сих пор считает, что можно было дотерпеть до весны — три месяца, она уже вариант смотрела, и Тася бы каждый день с бабушкой, а не два часа по субботам.
Может, и можно было. Только Тася в тот вечер стояла у балконной двери и дёргала ручку обеими руками, потому что мама была с той стороны стекла.
