Я подшивала подол на платье заказчицы – длинном, с подкладом, из плотной скользящей ткани. Телефон на краю стола коротко пикнул. Пришлось отложить иголку: не люблю, когда отвлекают на середине шва, особенно если ткань скользит. В сообщении от Лидии Ивановны был список. Длинный, на два экрана, с пропущенными строками между именами.
‘Наташенька, вот предварительный список на Ромино пятидесятилетие. Посмотри, может, кого забыла’.
Я пролистала. Тётя Алла с мужем. Кристина с мужем и детьми. Ещё какие-то дальние родственники со стороны Лидии Ивановны, которых я видела один раз на свадьбе. И ещё, и ещё. Двадцать три человека.
Я отложила телефон и вернулась к подолу. Стежок за стежком, ровно, как учила когда-то Таня – мастер, у которой я начинала. Она говорила, что по стежкам видно, кто как работает: если спешишь, шов получается кривой. А у меня рука твёрдая. Я тогда смеялась. А сейчас вспомнила.
Я вспомнила тётю Аллу. Два года назад, на дне рождения двоюродного брата Ромы, когда все сидели за столом, она громко сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:
– Ну, Роме всегда нравились девушки с другим характером. Что ж, это его выбор.
И все засмеялись. Не то чтобы зло, а так, снисходительно. А Кристина тогда добавила:
– Главное, чтобы человек был хороший.
И опять смех. А я сидела и не знала, куда девать руки.
Я тогда ничего не сказала. Рома потом делал вид, что не слышал, а я не стала поднимать. Подумала – может, показалось. Может, они не про меня. Может, я слишком близко к сердцу принимаю.
Но через полгода, на другом семейном сборе, Кристина при мне рассказывала своей подруге по телефону – громко, не стесняясь:
– …да она просто удачно вышла. У Ромки квартира от бабушки осталась, вот и всё. А так бы кто её взял.
Я тогда стояла в коридоре. Услышала. И ничего не сказала. Опять.
А ещё раньше, на нашей свадьбе, тётя Алла подошла ко мне и спросила:
– Наташенька, а вы с Ромой где познакомились? Он же у нас такой… интеллигентный. В университете учился.
Я сказала, что мы познакомились в гостях у общих друзей. Она кивнула и отошла. А потом я слышала, как она говорила кому-то:
– Ну, кто её знает, откуда он её привёз. Главное, чтобы всё было честно.
Вот так. Восемь лет я это всё носила в себе. Улыбалась, кивала, делала вид, что ничего не замечаю. А сейчас смотрела на список и понимала: больше не хочу.
Я дошила подол, сложила платье, повесила на плечики. Потом взяла телефон и написала Лидии Ивановне:
‘Лидия Ивановна, я посмотрела список. Тёти Аллы и Кристины в нём быть не должно. И ещё вот эти трое – я не помню их в лицо, но имена слышала в тех же разговорах. В моём доме этих людей не будет’.
Отправила и положила телефон экраном вниз. Было спокойно. Впервые за долгое время.
Ответ пришёл через двадцать минут. Я как раз заканчивала с другим заказом – надо было заменить молнию на куртке.
‘Наташа, это несерьёзно. Это родня. Что я им скажу? Что моя невестка не хочет их видеть? Ты подумай, как это выглядит’.
Я прочитала и не стала отвечать сразу. Убрала телефон в ящик стола и продолжила работать. Молния шла туго, пришлось повозиться. Зато руки заняты, а голова свободна.
Вечером я покажу список Роме.
Дома я успела закончить с делами. Рома пришёл в половине восьмого, как обычно. Снял ботинки, помыл руки, сел за стол. Я поняла, что не хочу начинать этот разговор сразу, но и тянуть не могла.
– Ром, – сказала я. – Твоя мама прислала список на твой день рождения.
– Ага, – он кивнул. – Ну и?
– Там тётя Алла. И Кристина. И ещё трое, которых я не хочу видеть в нашем доме.
Рома посмотрел на меня.
– Наташ, ну что ты опять начинаешь. Это же родня. Мама старалась.
– Твоя мама старалась. А я не хочу. Тётя Алла два года назад при всех сказала, что тебе всегда нравились девушки с другим характером. Кристина говорила, что я вышла за тебя из-за квартиры. И ты это знаешь.
– Знаю, – сказал он. – Но это же было давно. Может, они уже не так думают.
– А как они думают сейчас? – спросила я. – Ты уверен, что за эти два года что-то изменилось? Ты с ними разговаривал?
Рома молчал. Он всегда молчит, когда не хочет говорить. Это его способ – переждать, пока само не рассосётся. Раньше я принимала это за спокойствие. Теперь понимаю – это просто уход от разговора.
– Наташ, ну потерпи, – сказал он наконец. – Один раз в год можно потерпеть. Ради меня.
Я замолчала. Мне расхотелось продолжать.
– Я терплю уже восемь лет, Рома. Восемь лет я улыбаюсь на семейных праздниках, слушаю их шуточки про мою работу, про моё образование. Я не жаловалась. Но сейчас праздник в моём доме. В нашей квартире. И я не хочу, чтобы здесь были люди, которые меня унижали. Это моё условие.
– Я сам с ней поговорю, – сказал он. – Только не дави.
Рома откинулся на стуле, сложил руки на груди.
– И что ты предлагаешь?
– Пусть твоя мама проведёт праздник у себя. Она так любит собирать родню. Вот пусть и собирает.
– Мама живёт в двушке. Как она столько людей посадит?
– Это её проблема. Она составила список. Пусть думает, как их разместить.
Рома посмотрел на меня внимательно. Раньше он так не смотрел. Я поняла – он не ожидал, что я пойду до конца.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
Он встал из-за стола, пошёл в комнату. Я осталась на кухне. Сидела, смотрела на стол и думала, что, может быть, впервые за восемь лет сказала то, что действительно думаю.
Ночью я не спала. Лежала, слушала, как Рома дышит – он делал вид, что спит. Я знала, что он не спит. И он знал, что я не сплю. Но мы молчали.
Утром он ушёл на работу раньше обычного.
Я позвонила своей маме. Она живёт в другом городе, я звоню ей каждое воскресенье. Но тут не выдержала – позвонила в среду.
– Мам, привет.
– Наташенька? Что-то случилось?
Я рассказала ей всё. Про список, про тётю Аллу, про Кристину, про то, как Рома просит потерпеть.
Мама долго молчала. Потом сказала:
– Знаешь, я тебе вот что скажу. Я тоже много чего терпела. И знаешь, ничего хорошего из этого не вышло. Ты сама решай. Но если тебе там плохо – не терпи.
Я не заплакала. Просто кивнула, хотя она меня не видела.
– Спасибо, мам.
– За что?
– За то, что не учишь меня жить.
Она усмехнулась:
– А чему учить? Ты сама всё знаешь. Просто иногда нужно, чтобы кто-то сказал: ты права.
Мы попрощались. Я положила трубку и почувствовала, что стало легче.
На следующий день я позвонила Лидии Ивановне сама. Не хотела, чтобы Рома был посредником. Трубку она взяла после третьего гудка.
– Алло, Наташа.
– Лидия Ивановна, здравствуйте. Я по поводу списка.
– Ну что там у тебя? – голос у неё был ровный, но я слышала напряжение.
– Я хочу сказать, что не приму этих людей в своём доме. Ни Аллу, ни Кристину, ни остальных.
Пауза. Долгая.
– Наташа, ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты создаёшь конфликт в семье. Из-за каких-то старых обид.
– Это не старые обиды. Это моя жизнь. Меня обсуждали, надо мной смеялись. И я не обязана делать вид, что ничего не было.
– Ну знаешь… – она подбирала слова. – Я тоже не всегда была в восторге от твоего выбора, но я же молчу.
Вот оно. Я даже улыбнулась – горько.
– Вы молчите, Лидия Ивановна. А они не молчали. В этом разница.
Она не нашла что ответить. Дышала в трубку. Потом сказала:
– И что ты предлагаешь?
– Я предлагаю провести праздник у вас. Вы соберёте всех, кого хотите. Я не буду возражать. Но в моём доме этого не будет.
– У меня квартира не резиновая.
– У вас две комнаты. Расставите столы, посадите в комнате и на кухне. Как хотите. Мне всё равно. Но я туда не приду.
– То есть как это – не придёшь?
– А зачем? Чтобы опять слушать? Нет, спасибо.
Лидия Ивановна помолчала, а потом сказала то, что я ждала:
– Рома этого не одобрит.
– Рома – взрослый человек. Пусть сам решает.
Я попрощалась и положила трубку.
Рома вернулся домой злой. Я поняла это сразу – как он открыл дверь, как бросил сумку на пол в коридоре и резко снял ботинки. Обычно он так не делает.
– Ты звонила маме? – спросил он с порога.
– Звонила.
– Наташа, ну зачем? Я же сказал – я сам с ней поговорю.
– Ты не поговорил. Ты вообще ничего не сделал. Ты сидел и ждал, что я сдамся.
Он прошёл на кухню, налил воды из чайника, выпил стоя. Я стояла в дверях.
– Мама в шоке. Она не знает, что делать. Ты поставила её в неловкое положение.
– А она поставила меня в неловкое положение, когда прислала список с людьми, которые меня оскорбляли. Ты об этом не подумал?
– Это разные вещи!
– Чем разные, Рома? Тем, что тебе так удобнее?
Он замолчал. Поставил стакан на стол. Сел.
– Я не хочу ссориться, – сказал тихо.
– Я тоже не хочу. Но я не могу делать вид, что всё нормально. Не могу. Я устала.
Он долго молчал. Потом спросил:
– И что теперь?
– Теперь пусть твоя мама занимается праздником. Я в этом не участвую. Если хочешь – иди к ней. Я не запрещаю. Но я туда не пойду.
– То есть я должен выбирать между тобой и матерью?
– Нет. Ты должен выбрать – уважать меня или нет. Это не одно и то же.
Он ушёл в комнату. Я осталась на кухне. Впервые за восемь лет я не стала его догонять и уговаривать. Пусть думает.
Прошло несколько дней. Лидия Ивановна всё-таки взялась за организацию – видимо, поняла, что я не уступлю. Рома ездил к ней пару раз, помогал с чем-то. Со мной он почти не разговаривал. Не ссорился, нет – просто молчал. Дома было тихо.
Я работала. Шила, подшивала, меняла молнии. В ателье было спокойно. Заказчицы приходили и уходили, и никто не спрашивал, почему я такая хмурая.
Как-то раз пришла женщина – принесла пальто, надо было укоротить рукава. Пока я работала, она рассказывала о своей семье. О том, как её свекровь постоянно вмешивается в их жизнь. О том, как она терпит ради мужа.
– А вы бы как поступили? – спросила она вдруг.
Я на секунду задумалась. Отложила ножницы.
– Я бы сказала, что больше не могу.
Она посмотрела на меня с удивлением. А потом кивнула.
– Наверное, вы правы.
Я не стала рассказывать ей свою историю. Просто дошила рукава, отдала пальто. Но после её ухода я долго сидела и думала о том, что я, наверное, тоже терпела слишком долго.
За три дня до праздника позвонила Маша – Ромина сестра. Мы с ней всегда нормально общались, без близости, но и без вражды.
– Наташ, привет. Слушай, я узнала про всю эту историю. Ты правда не придёшь?
– Не приду.
– Я тебя понимаю, если честно. Кристина – человек непростой… – она не договорила. – Но мама на тебя обиделась сильно.
– Знаю.
– А Рома?
– А что Рома? Молчит.
Маша помолчала.
– Слушай, а если я приду к вам после? Ну, после праздника. Мы бы посидели. Я бы Кристину не звала.
Я удивилась. Не ожидала.
– Приходи. Конечно, приходи.
Мы попрощались. Я положила трубку и поняла, что впервые за эти дни улыбаюсь.
День рождения Ромы был в субботу. Он с утра уехал к матери – помогать с последними приготовлениями. Я осталась дома.
Днём пришло сообщение от Ромы: ‘Всё нормально. Гостей много. Мама нервничает’.
Я не ответила. Не из вредности – просто не знала, что сказать.
Вечером, часов в восемь, пришла Маша. Я открыла. Она сняла обувь, прошла на кухню. Мы сели и разговаривали. О её работе, о моём ателье, о всяких мелочах.
– Знаешь, – сказала она вдруг, – я иногда думаю, что мама просто боится. Она привыкла всех контролировать. А ты не поддаёшься. Вот её и задевает.
– Может быть.
– А Рома… он не плохой. Он просто… не знает, как быть между вами.
– Знаю. Но это не моя проблема. Я не могу всё время уступать.
Маша кивнула. Она не спорила. И от этого мне стало легче.
Рома вернулся в одиннадцатом часу. Маша уже ушла. Он был уставший, но не злой. Разделся, снял ботинки, сел на кухне.
– Как прошло? – спросила я.
– Нормально. Мама устала, но довольна. Все пришли.
– И тётя Алла с Кристиной?
– Пришли.
– Ну и хорошо. Пусть.
Он посмотрел на меня. Долго.
– Наташ, я… – он не договорил. – Я, кажется, понял.
– Что понял?
– Что ты не просто так. Что это не каприз.
Я молчала. Не хотела помогать ему говорить то, что он должен сказать сам.
– Кристина сегодня подошла ко мне, – сказал он. – Спросила, почему тебя нет. Я сказал, что ты не захотела. Она засмеялась. И сказала: ‘Ну и правильно, чего ей там делать’. И я понял… она и сейчас такая же. Ничего не изменилось.
Я кивнула.
– Я знаю.
– Прости меня, – сказал он. – Я должен был тебя защитить. Давно.
Я не ответила. Просто налила ему воды. Мы сидели на кухне, разговаривали, и я думала, что это ещё не конец. Впереди ещё много разговоров, обид, непонимания. Но стало легче.
Прошло ещё несколько дней. Рома стал больше говорить – не о празднике, о другом. О работе, о планах. Дома уже не было так тихо.
Лидия Ивановна позвонила мне сама. Не извинилась – она не из тех, кто извиняется. Но голос был другой. Мягче.
– Наташа, я тут подумала… может, в следующем году соберёмся у вас? Только без Аллы. И без Кристины.
Я не ответила сразу. Думала.
– Можно, – сказала я наконец. – Но список я составлю сама.
Она помолчала. Потом сказала:
– Хорошо.
И положила трубку. Я стояла с телефоном в руке. Впервые за долгое время мне не хотелось ничего доказывать.
А вы бы смогли принять в своём доме тех, кто когда-то вас унижал, – ради спокойствия близкого человека?
