Я сказала это и сама испугалась. Голос вышел резкий, чужой — так я в регистратуре разговаривала с мужчинами, которые лезли без очереди. А передо мной сидел не скандалист из очереди, а Эдуард. Мой Эдик. Человек, который три месяца назад впервые пригласил меня на вальс, и с тех пор я по вечерам ловила себя на том, что улыбаюсь в пустой кухне.
Он сидел за моим столом, в моей кухне на Ботанической, и перед ним стояла тарелка с холодцом, который я варила с вечера. Холодец удался — прозрачный, с морковными звёздочками, ножка к ножке. Эдик съел две порции, похвалил хрен, а потом вытер губы салфеткой, полез во внутренний карман пиджака и достал сложенный вчетверо лист.
— Людочка, ты только не пугайся, — сказал он. — Это просто образец. Я в интернете нашёл. Договор дарения доли.
Я развернула лист. «Даритель безвозмездно передаёт в собственность одаряемому одну третью долю в праве общей долевой собственности на квартиру, расположенную по адресу…» Дальше было пустое место для адреса.
— Это что? — спросила я.
— Ну, я подумал… — Эдик взял меня за руку. Рука у него была тёплая, сухая, пальцы длинные, как у музыканта. Он и был когда-то музыкантом — звукорежиссёром в филармонии. — Мы же поженимся. Я перееду к тебе. А я мужчина, Люда. Мне неуютно жить в чужом доме, как приживалке. Мне нужно чувствовать, что я хозяин. Что это наш дом, а не только твой. Понимаешь? Это не про деньги. Это про достоинство.
Вот тогда я и сказала про ЗАГС.
Он отпустил мою руку. На лице его промелькнула обида — такая натуральная, такая глубокая, что мне сразу стало стыдно.
— Значит, ты мне не доверяешь, — тихо сказал он. — Я тебе сердце предлагаю, а ты про метры.
— Эдик, я не про метры…
— Нет-нет. Я понял. — Он встал, аккуратно задвинул стул. — Извини, что поднял эту тему. Я, наверное, слишком по-старомодному думаю. В наше время мужчина приводил жену в свой дом. А у меня своего дома нет. Ты же знаешь, бывшая жена всё забрала, я у сестры на раскладушке живу. Мне просто хотелось хоть немного… Ладно. Не будем.
Он поцеловал меня в макушку и ушёл. А я сидела над недоеденным холодцом и чувствовала себя последней сволочью.
Мне пятьдесят девять лет. Я вдова уже восемь лет. Мой муж, Геннадий, умер от сердца — быстро, в один день, я даже попрощаться толком не успела. Квартира, в которой я живу, трёхкомнатная, на Ботанике, досталась мне от родителей. Я в ней выросла, отсюда выходила замуж, сюда принесла из роддома сына Кирилла. Когда умерла мама, я оформила наследство, и квартира стала моей. Только моей.
Кирилл давно живёт в Москве, работает программистом, звонит по субботам. Подруги мои почти все при мужьях или при внуках. А я восемь лет жила между работой — я администратор в частной стоматологии — и диваном с сериалами. Пока соседка Ольга Павловна не затащила меня в Дом культуры железнодорожников, на вечера бальных танцев «Кому за пятьдесят».
— Люда, ты там хоть оденешься прилично, — сказала она. — А то у тебя вся жизнь в этом кардигане.
И я пошла. Купила платье — синее, в мелкий белый горох, с поясом. Туфли на небольшом каблуке. И в первый же вечер ко мне подошёл он.
Высокий, седой, с аккуратной бородкой, в тёмно-сером костюме и бордовом шейном платке. Поклонился, как в кино.
— Разрешите пригласить даму в горошек?
Я не танцевала тридцать лет. Наступила ему на ногу три раза. Он смеялся, говорил «ничего-ничего» и вёл так уверенно, что к концу вальса я уже почти не спотыкалась.
Потом он проводил меня до остановки. Потом позвонил. Потом пригласил в кафе, где заказал мне пирожное «картошка» и рассказывал смешные истории про филармонию — как дирижёр однажды перепутал партитуры, и оркестр полчаса играл Чайковского вместо Рахманинова, а публика ничего не заметила.
Через месяц он впервые остался у меня. Через два — начал приносить свои вещи: зубную щётку, домашние тапки, бритву. Через три сделал предложение. Встал на одно колено прямо в танцевальном зале, при всех, и протянул кольцо в бархатной коробочке. Все хлопали. Ольга Павловна вытирала глаза платком.
А через неделю после предложения он принёс образец договора дарения.
После того вечера с холодцом Эдик три дня не звонил. Я извелась. Всё валилось из рук. На работе я перепутала запись двух пациентов, и один из них, нервный мужчина с флюсом, накричал на меня у стойки. Вечером я сама позвонила Эдику.
— Эдик, прости меня. Я была неправа. Давай поговорим.
Он вздохнул в трубку — долго, со значением.
— Людочка. Я не обижаюсь. Я понимаю, ты одна столько лет, тебе страшно. Давай так: я больше не буду поднимать эту тему. Когда сама будешь готова — скажешь.
И я опять почувствовала себя сволочью. Он такой благородный. А я — со своими метрами.
Кирилл, когда я рассказала ему по телефону, отреагировал совсем иначе.
— Мам, ты серьёзно? Три месяца знакомы, и он уже долю просит?
— Он не просит. Он предложил. И сразу отказался, когда увидел, что мне неприятно.
— Мам. Он не отказался. Он отступил. Это разные вещи.
— Кирюша, ты его не знаешь. Он хороший человек.
— Может быть. Тогда пусть подождёт. Если он хороший человек, он подождёт и год, и пять. А если не подождёт — значит, ему нужна была квартира, а не ты.
Я обиделась на сына и положила трубку раньше, чем обычно.
Ольга Павловна тоже повела себя странно. Когда я рассказала ей про образец договора, она нахмурилась и замолчала. Мы сидели у неё на кухне, пили чай с её фирменным печеньем «хворост», и она всё вертела в пальцах сахарную ложечку.
— Люда, — сказала она наконец. — Я тебе одну вещь скажу, только ты не думай, что я из зависти. Я Эдуарда знаю не первый год. Он к нам в ДК ходит года четыре. И два года назад он вот так же ухаживал за одной женщиной. Верой Аркадьевной, из Берёзовского. Тоже кольцо, тоже на колене. Они поженились. А через год Вера перестала ходить на танцы. И Эдуард тоже пропал месяцев на восемь. А потом вернулся — один, без кольца. Сказал, что не сошлись характерами.
— Ну и что? — сказала я. — Мало ли кто с кем не сошёлся.
— Ничего, — сказала Ольга Павловна и положила ложечку. — Просто говорю.
Я ушла от неё обиженная. Все вокруг будто сговорились — Кирилл, Ольга. Никто не хочет, чтобы я была счастлива.
А в следующий четверг всё изменилось.
Эдик в тот день был у меня с утра. Мы собирались вместе съездить в торговый центр — выбирать мне платье на свадьбу, которую назначили на конец сентября. Я уже оделась, накрасилась, взяла сумку и вышла. Эдик сказал, что догонит меня у лифта — ему нужно было позвонить.
У лифта я обнаружила, что забыла кошелёк. Вернулась. Дверь была не заперта — Эдик всегда забывал её запирать. Я тихонько открыла её, чтобы не отвлекать его от разговора, и шагнула в прихожую.
Он стоял на кухне, спиной ко мне, у окна, и говорил по телефону. Негромко, но у меня в квартире хорошая слышимость — потолки высокие, сталинка.
— Галь, да не нервничай ты. Всё под контролем. Ещё недели две-три, и она сама принесёт мне эту дарственную на блюдечке. Она уже созрела. Я ей тут спектакль устроил, обиделся, три дня не звонил — так она сама прибежала, извинялась.
Я замерла с рукой на дверном косяке.
— Нет, Галь, никакого брачного договора. Она про это даже не думает, она ж наивная, как первоклашка… Да. Как только треть на меня оформит — всё. Через полгодика разведёмся. А дальше по накатанной. Ахмеду позвоню, он долю купит, как в прошлый раз, или просто пригрозим, что купит. Она в своей сталинке с Ахмедом и его братьями жить не захочет. Сама выкупит, никуда не денется. Верка вон за миллион восемьсот выкупила, и ещё спасибо сказала, что я её не засудил.
Пауза. Он засмеялся.
— Да не за что. Ты мне главное раскладушку не убирай, мне через полгода опять к тебе. Ага. Целую, сестрёнка.
Он отключился и обернулся.
Я успела. Не знаю как — но успела отступить назад, за дверь, и прикрыть её. Пока он шёл через коридор, я уже стояла у лифта, и сердце у меня колотилось так, что я боялась упасть.
— Людочка! — Эдик вышел из квартиры, на ходу запирая дверь. — Ты чего такая бледная?
— Кошелёк забыла, — сказала я. Голос у меня был нормальный. Удивительно. — Вот, думаю, возвращаться или нет.
— Да я заплачу! — улыбнулся он и обнял меня за плечи. — Ты моя невеста, Людочка. Для тебя — всё что угодно.
Я весь день ходила с ним по торговому центру. Мерила платья, крутилась перед зеркалом, слушала, как он говорит «тебе так идёт этот цвет». Мы пообедали в фудкорте, он взял себе плов, а мне куриный суп. Он рассказывал смешную историю про своего бывшего коллегу-тромбониста. Я смеялась в нужных местах.
А в голове у меня звучало: «Наивная, как первоклашка».
Вечером, когда он уехал «к сестре», я долго стояла в прихожей и смотрела на его вещи. За три месяца их у меня набралось немало: тапки, бритва, два свитера на полке в шкафу, спортивная сумка в углу спальни. Сумку он всегда задвигал под кресло и говорил, что там у него «бумаги по пенсии».
Я никогда в жизни не лазила по чужим вещам. Даже в карманы покойного Гены не заглядывала, даже когда стирала брюки, — он сам всё вынимал. А тут села на пол, выдвинула сумку и расстегнула молнию.
Сверху лежали носки и футболка. Под ними — прозрачный файл с бумагами. Я вынула его, и у меня потемнело в глазах.
Там была ксерокопия моего паспорта. Первая страница и страница с пропиской. Там была копия свидетельства о праве на наследство — того самого, которое я получила после мамы и хранила в шкатулке в серванте. Там была распечатка из интернета с заголовком «Сколько стоит трёхкомнатная квартира на Ботанике: цены 2026». Цифры на ней были обведены ручкой. И внизу, рукой Эдика, было приписано: «1/3 — около 2,5. Выкуп — 3?»
Три миллиона. Он уже посчитал, сколько я ему заплачу за собственную квартиру.
Я вспомнила, как недели три назад не могла найти свидетельство в шкатулке. Перерыла весь сервант, расстроилась, а потом оно вдруг нашлось — лежало на месте, под маминой брошкой. Я тогда решила, что сама проглядела. Старость, думаю, не радость.
Не старость. Он его брал. Ходил куда-то делать копию, пока я была на работе, а потом вернул на место.
Я сфотографировала все бумаги на телефон, сложила их обратно в файл, файл — под футболку, футболку — под носки. Задвинула сумку под кресло ровно так, как она стояла. А потом пошла на кухню, выпила стакан холодной воды из-под крана и позвонила Ольге Павловне.
— Оля. Мне нужен телефон Веры Аркадьевны. Из Берёзовского.
Ольга помолчала секунду, потом сказала:
— Сейчас найду. У меня где-то был, мы когда-то вместе на ёлку в ДК собирали.
Вера Аркадьевна согласилась встретиться не сразу. Я позвонила, представилась, сказала, что хочу поговорить про Эдуарда. Она долго молчала, а потом сказала:
— Он и вас?
— Ещё не успел, — ответила я.
Мы встретились в кафе у вокзала, в субботу. Вера Аркадьевна оказалась маленькой полной женщиной лет шестидесяти пяти, с короткой седой стрижкой и очень усталыми глазами. Она пришла в вязаной кофте и всё время теребила пуговицу.
— Всё было так красиво, — рассказывала она, и я слушала, как будто про себя. — Вальс, кольцо, на колене. Он мне стихи читал. Блока. Я одна жила после мужа в двушке в Берёзовском, дети в Тюмени. Он говорил — я хочу чувствовать себя хозяином, мне неловко у тебя приживалкой.
Я вздрогнула. Слово в слово.
— Через полгода после свадьбы я подарила ему треть, — продолжала Вера Аркадьевна. — У нотариуса. Нотариус меня ещё спрашивала: вы понимаете, что после дарения доля будет принадлежать ему, и вы её назад не получите, даже если разведётесь? А я сказала — понимаю, он мой муж. Понимала, называется.
— А дальше?
— А дальше он стал холодным. Через три месяца ушёл к сестре. Подал на развод. И однажды звонит мне и говорит: Верочка, я свою долю продаю. Покупатель нашёлся. Хороший человек, Ахмед, у него большая семья, пять человек, они будут жить в твоей бывшей детской. Хочешь — выкупи сама, у тебя же преимущественное право. Миллион восемьсот, и разойдёмся миром.
— Миллион восемьсот за треть двушки в Берёзовском? — спросила я. — Это же дороже рыночной.
— Конечно, дороже. — Вера Аркадьевна усмехнулась. — Но кто ж будет жить с чужими мужиками в одной квартире? Ко мне этот Ахмед приезжал. Посмотреть «свою будущую комнату». Ходил в ботинках по ковру, курил на балконе. Я на следующий день взяла кредит и выкупила. Восемь месяцев не спала. До сих пор плачу банку.
Она отвернулась к окну.
— Знаете, что самое обидное? Юрист мне потом объяснил: квартира моя от родителей, досталась до брака, — её бы при разводе вообще никто не делил. Она была только моя. Если бы я не подарила эту треть, он бы ушёл ни с чем. Я сама, своими руками, у нотариуса, отдала ему возможность меня шантажировать.
Она полезла в потрёпанную сумку и достала сложенный листок. Это был график платежей по кредиту, распечатанный в банке. Сорок восемь строчек, по двадцать девять тысяч в месяц. Двадцать шесть строчек были зачёркнуты синей ручкой — аккуратно, по линейке.
— Ещё двадцать два месяца, — сказала она. — Я каждый раз, когда плачу, зачёркиваю. И каждый раз думаю: вот это — Блок. Вот это — вальс. Вот это — «Верочка, ты у меня единственная». Дорого он мне свои стихи продал.
У меня перехватило горло. Я накрыла её руку своей. Рука была холодная и шершавая, как у человека, который много лет копал огород.
— Вера Аркадьевна, а вы в полицию не обращались?
— Обращалась. Сказали: состава нет. Всё законно. Подарила сама, у нотариуса, в здравом уме. Продать долю он имел право. Цену назначить — тоже. Мошенничество, говорят, не докажете. Он ведь вас не обманывал напрямую — вы просто сами поверили.
Мы помолчали. Потом Вера Аркадьевна спросила:
— А вы что будете делать?
Я долго думала, прежде чем ответить.
— Я вам потом расскажу, — сказала я. — Вы в ДК на танцы когда последний раз ходили?
В понедельник я отпросилась с работы на два часа и пошла на консультацию к юристу. Не к первому попавшемуся — Ольга Павловна дала телефон своей племянницы, Анны Сергеевны, которая занималась семейными делами. Анна Сергеевна приняла меня в маленьком кабинете на третьем этаже бизнес-центра, налила воды из кулера и сказала:
— Рассказывайте всё по порядку. И документы покажите.
Я показала фотографии из сумки. Она долго рассматривала обведённые цифры и приписку «Выкуп — 3?», а потом подняла на меня глаза.
— Людмила Викторовна, вам очень повезло, что вы это увидели сейчас, а не через год. Давайте я вам объясню, как всё устроено, а вы уже сами решите.
Она взяла чистый лист и стала рисовать квадратики, как учительница.
— Ваша квартира досталась вам по наследству. Значит, это ваше личное имущество. Даже если вы выйдете замуж, она не станет совместной. При разводе её делить не будут, муж не получит ни метра. Это закон. Ровно до тех пор, пока вы сами не подарите ему долю. Дарение — это навсегда. Подаренное назад не забрать, даже если вы разведётесь через неделю. Исключения очень редкие, и доказать их почти невозможно.
— А если я его просто пропишу? Без доли?
— Прописка — это не собственность. Если зарегистрируете мужа как члена семьи, а потом разведётесь, он станет бывшим членом семьи. Его можно будет выписать через суд. Хлопотно, неприятно, но решаемо. С долей — всё намного хуже. С долей он собственник. Может продать её кому угодно, только сначала обязан предложить вам купить по той же цене. А цену он назначит сам. И если вы не купите — продаст. И к вам в квартиру въедут чужие люди с полным правом там жить.
— Как Ахмед, — сказала я.
— Как Ахмед, — кивнула Анна Сергеевна. Она уже знала историю Веры, я ей рассказала. — Это называется долевое выживание. Схема старая, но, к сожалению, рабочая. Особенно с женщинами, которые одиноки и хотят верить.
— А брачный договор?
— Брачный договор вас защитит от всего, что вы с ним наживёте вместе, если пропишете, что всё нажитое остаётся у того, на кого оформлено. Но главное — вам он не нужен, чтобы защитить квартиру. Квартиру защищает очень простая вещь: не дарить. Ничего, никогда, никому, кого знаете три месяца.
Я вышла от неё с этим листком, исчерченным квадратиками, и всю дорогу до работы держала его в руке, как пропуск. Потом дома прикрепила его магнитом к холодильнику, рядом с фотографией Кирилла в первом классе. Пусть висит. Чтобы каждое утро видеть.
На следующий день я позвонила Кириллу и рассказала всё. Сын долго молчал. Потом сказал:
— Мам, я приеду. В пятницу возьму отгул.
— Не надо, Кирюша. Я сама.
— Мам…
— Сынок, — сказала я. — Мне пятьдесят девять лет. Я сама поверила, сама и разберусь. Но спасибо тебе. Ты был прав. Он не отказался — он отступил.
Вечером приехал Эдик. С букетом белых хризантем и коробкой конфет «Рафаэлло». Я поставила хризантемы в вазу, заварила чай. Мы сели на кухне.
— Эдик, — сказала я. — Я тут подумала про наш разговор. Про дарственную.
Он поднял на меня глаза. Внимательные, ждущие.
— Ты прав, — сказала я. — Мужчина должен чувствовать себя хозяином. И я хочу, чтобы мы с тобой всё сделали правильно. По-взрослому. Я тут почитала, сходила на консультацию. Есть такая вещь — брачный договор.
Его лицо не изменилось. Только чашка в руке замерла, не дойдя до рта.
— Какой ещё договор?
— Брачный. У нотариуса. Мы в нём пропишем всё как надо. Что квартира, которая у меня была до брака, остаётся моей. Что если, не дай бог, разведёмся, никто ни на что не претендует. А ты переедешь ко мне, будешь жить как хозяин, сколько захочешь. И пропишу я тебя, если хочешь. Только без доли. Ну зачем нам доли, Эдик, если мы любим друг друга? Если ты не ради квартиры?
Он поставил чашку на блюдце. Очень аккуратно, без стука.
— Люда, — сказал он, и голос у него стал холодным. — Ты что, меня в чём-то подозреваешь?
— Нет, что ты. Я просто хочу, чтобы всё было по-честному.
— По-честному. — Он усмехнулся. — Брачный договор — это не по-честному. Это для тех, кто не доверяет. Для расчётливых баб, которые за олигархов выходят. Я думал, мы с тобой… А ты, оказывается, бухгалтерию разводишь.
— А дарственная — это не бухгалтерия?
Он встал.
— Знаешь, Люда, я вижу, тебя кто-то настроил. Сынок твой московский, да? Или Ольга эта, сплетница? Ладно. Я подожду, пока ты остынешь и поймёшь, кого теряешь.
— Не надо ждать, Эдик, — сказала я. — В субботу вечер в ДК. Приходи. Там и поговорим.
Он ушёл, хлопнув дверью. Хризантемы остались на столе. Я долго смотрела на них. Белые, пушистые, красивые. Потом взяла и выбросила в мусорное ведро вместе с вазой. Ваза была дешёвая, из «Фикс Прайса». Не жалко.
В среду мне позвонила незнакомая женщина. Голос у неё был низкий, прокуренный.
— Людмила? Это Галина, сестра Эдуарда. Я хотела с вами поговорить, по-женски.
— Слушаю вас.
— Вы что ж творите? Брат у меня третий день не ест, давление двести. Он вас любит, а вы ему про договоры какие-то. Он всю жизнь натерпелся от баб, бывшая его до нитки обобрала, а вы туда же! Вы его в могилу сведёте!
Я слушала этот голос и вспоминала, как Эдик в моей кухне говорил ей «целую, сестрёнка» и просил не убирать раскладушку.
— Галина, — сказала я. — А какая бывшая его обобрала? Вера Аркадьевна из Берёзовского? Которая потом за свою же треть миллион восемьсот платила?
В трубке стало тихо. Очень тихо. Я даже подумала, что связь оборвалась.
— Не знаю я никакой Веры, — сказала наконец Галина совсем другим тоном.
— Знаете. И раскладушку вы ему не убирайте. Пригодится.
Я положила трубку первой. Руки у меня тряслись, но где-то внутри, под рёбрами, было странное новое чувство. Не страх и не обида. Что-то вроде гордости. Я ни разу в жизни не разговаривала так ни с кем. Даже с пациентами, которые на меня кричали.
В тот же вечер Эдик прислал сообщение: «Людочка, Галя мне рассказала, что ты ей нагрубила. Я тебя не узнаю. Что с тобой сделали?» Я не ответила.
В субботу в ДК железнодорожников было людно. Осенний бал, открытие сезона. Женщины в нарядных платьях, мужчины в пиджаках, кто-то даже в бабочке. Баянист разминал пальцы на сцене.
Я пришла в своём синем платье в горошек. Рядом со мной — Ольга Павловна. А чуть позади, в своей вязаной кофте, стояла Вера Аркадьевна. Она тряслась, но пришла.
Эдик появился в половине седьмого. В том же тёмно-сером костюме, с бордовым платком. Увидел меня, просиял и пошёл навстречу через весь зал — уверенно, по-хозяйски. Кто-то из женщин зашептался: «Вон Люда с женихом».
— Людочка! — Он протянул мне руки. — Я знал, что ты придёшь. Я знал, что ты умница. Ну что, поговорим? Ты остыла?
А потом он увидел Веру Аркадьевну.
Я никогда не забуду, как у него изменилось лицо. Как из благородного седого джентльмена в одно мгновение вылез кто-то другой — мелкий, злой, с бегающими глазами.
— Здравствуй, Эдуард, — сказала Вера Аркадьевна. Голос у неё дрожал, но она смотрела прямо на него. — Как поживает Ахмед?
Вокруг стало тихо. Баянист перестал перебирать кнопки.
— Я не понимаю, о чём речь, — сказал Эдик громко. — Люда, что это за цирк?
— Это не цирк, Эдик, — сказала я. — Это Вера Аркадьевна. Твоя бывшая жена. Которая подарила тебе треть квартиры, а потом выкупала её у тебя за миллион восемьсот. В кредит. А я — та самая наивная первоклашка, которая должна была принести тебе дарственную на блюдечке. Помнишь? Ты говорил это Гале по телефону. В четверг. У меня на кухне. Я вернулась за кошельком.
Кто-то ахнул. Ольга Павловна взяла меня под руку.
Эдик открыл рот. Закрыл. Огляделся. На него смотрели все — женщины в нарядных платьях, мужчины в пиджаках, баянист со сцены. Женщины, с которыми он танцевал четыре года. Женщины, некоторые из которых, может быть, тоже уже держали в руках образец договора дарения.
— Бабьё, — сказал он сквозь зубы. — Старое склочное бабьё.
Развернулся и пошёл к выходу. Быстро, ссутулившись, совсем не по-хозяйски. Дверь за ним закрылась.
Несколько секунд в зале стояла тишина. А потом какая-то женщина в красном платье — я её почти не знала, её звали, кажется, Римма Ильинична — подошла к Вере Аркадьевне и тихо сказала:
— Он и мне прошлой весной про достоинство мужчины рассказывал. Я тогда не поняла, к чему.
А за ней подошла ещё одна. И ещё.
Мы просидели в буфете ДК до одиннадцати вечера. Шесть женщин. Пили чай из пластиковых стаканчиков, ели бутерброды с сыром и рассказывали. У каждой была своя история про Эдуарда. Про вальс, про стихи, про «я у сестры на раскладушке». Две из них успели отказать ему вовремя. Одна, как Вера, — не успела.
Римма Ильинична, та самая в красном платье, рассказала, что прошлой весной Эдик целый месяц возил её на дачу в Шувакиш и всё расспрашивал, оформлена ли дача на неё или на детей. Узнал, что на сына, — и через неделю исчез, сославшись на обострение радикулита. «А я, дура, ему ещё мазь с собой давала, — смеялась она. — Барсучий жир. Сто двадцать рублей за баночку».
Другая, Нина Фёдоровна, бывшая кассирша с вокзала, вспомнила, что Эдик занимал у неё пятнадцать тысяч «на лекарство для сестры» и так и не вернул. «Я ему тогда поверила, — сказала она. — У него ж глаза такие честные. Как у спаниеля».
Мы хохотали так, что буфетчица дважды заглядывала к нам и спрашивала, не вызвать ли кого. А потом Нина Фёдоровна вдруг стала серьёзной и сказала:
— Девочки, а давайте договоримся. Если кто из нас опять кого-то такого встретит — сначала к нам. Сядем вот так же, с чаем, и всем коллективом посмотрим. Одна голова — хорошо, а шесть старых голов — это уже комиссия.
Так у нас появилась «комиссия». Мы до сих пор так себя называем.
Вера Аркадьевна в тот вечер впервые за два года смеялась.
Домой я вернулась около полуночи. Ольга Павловна проводила меня до самой двери, хотя живёт этажом ниже, и не уходила, пока я не повернула ключ.
Ключ повернулся. А я вдруг вспомнила: у Эдика тоже есть ключ. Я сама дала ему комплект месяц назад, на брелоке с маленьким деревянным медвежонком. «Чтобы ты не стоял под дверью, если я задержусь на работе», — сказала я тогда.
Ночью я почти не спала. Каждый шорох на лестнице заставлял меня вскакивать. Под утро мне показалось, что кто-то трогает ручку двери, и я полчаса просидела в прихожей с телефоном в руке, готовая звонить в полицию. Никого не было. Наверное, сквозняк.
В воскресенье утром я вызвала мастера и поменяла замок. Мастер, молчаливый мужчина в рабочем комбинезоне, управился за сорок минут и взял две тысячи четыреста. Я отдала бы и двадцать.
Потом я собрала вещи Эдика. Тапки, бритву, свитера, зубную щётку. Сумку с «бумагами по пенсии» — фотографии которых у меня теперь хранились в телефоне. Всё сложила в два больших пакета из «Ленты» и отнесла к нашей консьержке, тёте Маше.
— Тут человек придёт, Эдуард, высокий такой, с бородкой. Отдайте ему, пожалуйста. А если будет проситься наверх — не пускайте.
Тётя Маша посмотрела на пакеты, на меня и сказала только:
— Давно пора. Он мне всегда «здрасьте» через губу говорил.
Эдик пришёл за вещами во вторник. Тётя Маша потом рассказывала, что он долго ругался, требовал меня позвать и грозился «засудить за моральный ущерб». А потом попытался открыть дверь подъезда своим ключом от моей квартиры — перепутал, видимо, от злости. Тётя Маша выглянула из своего окошка и сказала: «Молодой человек, замок у Людмилы Викторовны новый, а у меня тут кнопка вызова полиции. Берите пакеты и идите с богом». И он ушёл.
Брелок с медвежонком он, кстати, так и не вернул. Ну и пусть. Пусть носит на память.
С тех пор прошло полгода.
Эдуарда в ДК больше не видели. Ольга Павловна говорит, что он теперь ходит на танцы в Дом офицеров, на другом конце города. Я поговорила с руководительницей нашего клуба, и она обещала позвонить своей коллеге оттуда. Не знаю, позвонила или нет.
Вера Аркадьевна приезжает ко мне по воскресеньям из Берёзовского. Мы пьём чай и вместе ходим на танцы. Её кредит ещё не выплачен, но она говорит, что теперь ей не так стыдно его выплачивать. «Это была плата за урок, — говорит она. — Дорогой, но я его выучила».
А я? Я по-прежнему живу в своей трёшке на Ботанике. Одна. Кирилл приезжал на Новый год с невестой, мы втроём лепили пельмени и смотрели «Иронию судьбы». Он, когда уезжал, обнял меня и сказал:
— Мам, ты у меня молодец. Только не закрывайся теперь от всех, ладно?
— Не закроюсь, — пообещала я.
И не закрываюсь. Хожу на танцы. Недавно меня пригласил на вальс один вдовец, Анатолий Борисович, бывший инженер-путеец. Танцует он плохо, наступает на ноги и извиняется так смущённо, что я смеюсь. Он угощает меня пирожками, которые печёт сам, по рецепту покойной жены. Он не говорит красивых слов и не читает Блока.
На днях он сказал мне:
— Людмила Викторовна, я человек простой. У меня своя однушка на Сортировке, мне чужого не надо. Но если вы когда-нибудь захотите в театр — я бы с удовольствием сводил.
Я тогда, не удержавшись, спросила его в лоб:
— Анатолий Борисович, а вы бы хотели жить в трёхкомнатной квартире? Просторно, потолки высокие, Ботаника.
Он посмотрел на меня удивлённо, почесал затылок и ответил:
— Да зачем мне три комнаты? Я в одной-то не всё убираю. У меня там стеллаж с железнодорожными моделями, паровозы собираю с юности. Если переезжать, куда я их дену? Нет уж, мне и на Сортировке хорошо. До вокзала пешком, электрички слышно — я под этот звук засыпаю.
И знаете, я сначала напряглась. «Мне чужого не надо» — а вдруг это тоже спектакль, только похитрее? Я теперь в каждом мужчине ищу Эдика.
А потом подумала: проверю. Не дарственной — временем. Если он хороший человек, он подождёт.
В театр мы пойдём в следующую пятницу. На «Женитьбу» Гоголя. Анатолий Борисович сказал, что выбрал её специально, чтобы я посмеялась.
Я ещё не знаю, что из этого получится. Но холодец на всякий случай сварю.
***
Вот такая история, дорогие мои. А теперь хочу спросить вас, и мне правда важно ваше мнение.
Если в вашем возрасте мужчина предлагает руку и сердце, а вы предлагаете ему брачный договор — это разумная осторожность или оскорбление настоящих чувств? И вообще: стоит ли женщине после пятидесяти с собственной квартирой выходить замуж — или лучше жить отдельно, встречаться и никого к себе не прописывать? Пишите в комментариях, давайте поспорим — уверена, мнения разделятся.
