В субботу я жарила сырники. Творог брала у знакомой на рынке, жирный, чуть кисловатый, такой не надо отжимать через марлю. Муки совсем чуть-чуть, ложка манки, щепотка соли и ваниль на кончике ножа. Мама делала именно так, и у меня за тридцать лет ни разу не подгорел ни один сырник. Я как раз переворачивала третью партию, когда в дверь позвонили.
Не просто позвонили. Позвонили длинно, настойчиво, как звонит почтальон с заказным письмом или сосед снизу, которого затопили.
Я выключила конфорку, вытерла руки о фартук и пошла открывать. Посмотрела в глазок и не поверила.
На площадке стоял Роман. Мой муж. Вернее, почти бывший муж. В той самой куртке, в которой ушёл от меня три месяца назад. С тем самым чемоданом на колёсиках, синим, с оторванной биркой из Анапы. В руке у него был пакет из супермаркета, из которого торчал хвост ананаса.
Ананас. Роман знал, что я терпеть не могу ананасы.
Я открыла дверь. Не широко. Ровно настолько, чтобы видеть его лицо.
— Верунь, привет, — сказал он и улыбнулся той улыбкой, которую я когда-то считала обаятельной. — Можно войти?
— Зачем? — спросила я.
Он сделал шаг вперёд, но я не отступила. Он остановился, поставил чемодан, переложил пакет из одной руки в другую. И сказал, торжественно, будто вручал мне орден:
— Милая, я передумал насчёт развода! Мама сказала, что без твоей зарплаты ей нечем гасить ипотеку! — Он хохотнул, довольный собой. — Только плакать от счастья не надо, ладно? Я знаю, ты ждала.
Я стояла в дверях с лопаткой в руке. На лопатке остался кусочек сырника. Из кухни пахло ванилью и чуть-чуть подгоревшим маслом.
— Что ты сказал? — переспросила я.
— Ну, я вернулся, — Роман развёл руками. — Всё, Вер. Погуляли, и хватит. Мы с мамой всё обсудили. Семья есть семья. Давай без этих твоих судов, без адвокатов. Заберём заявление, и живём как жили.
— А ипотека тут при чём?
Он слегка смутился. Совсем чуть-чуть, на полсекунды.
— Ну, это я так, к слову. Маме сейчас трудно. Пенсия маленькая, платёж большой. Ты же у нас хорошо получаешь. Поможешь по-родственному. Ты же всегда помогала.
Он снова потянулся к чемодану, собираясь закатить его в прихожую.
— Постой, — сказала я. — Чемодан пусть там постоит.
— Вер, ну ты чего? Я же сказал, я вернулся.
— Я слышала, — сказала я. — Мне надо подумать.
— Да о чём тут думать?
— О сырниках, — сказала я. — Они у меня на плите остывают.
И закрыла дверь.
Я слышала, как он ещё постоял на площадке. Как пробурчал что-то вроде «ну ты даёшь». Как колёсики чемодана прогрохотали к лифту. Потом лифт уехал, и стало тихо.
Я вернулась на кухню. Сняла со сковородки сырники, выложила на тарелку. Поставила чайник. Села у окна.
И только тут у меня задрожали руки.
Три месяца назад Роман ушёл вечером, в четверг. Я пришла с работы, а он уже собрал вещи. Сидел в прихожей на этом самом синем чемодане и ждал меня, чтобы сказать всё лично. Он так и выразился: «Я хотел сказать тебе лично, Вера, по-мужски».
По-мужски он сказал мне, что встретил другую женщину. Что её зовут Снежана, что ей тридцать восемь и что с ней он впервые за много лет почувствовал себя живым.
— А со мной ты себя каким чувствовал? — спросила я тогда.
— Со мной ты, Вер, как на хлебозаводе, — сказал он. — Всё по графику. Смена, выходной, смена. Сырники по субботам. Дача по воскресеньям. Я так больше не могу. Мне пятьдесят четыре, у меня жизнь проходит.
Я работаю технологом на хлебозаводе двадцать шесть лет. Слежу за тем, чтобы тесто поднималось, чтобы батоны были с хрустящей корочкой, а булочки с маком пахли на весь цех. Работа тяжёлая, ранняя, но я её люблю. И получаю, между прочим, неплохо. Больше Романа почти в полтора раза. Он это всегда знал, но вслух никогда не говорил. Только иногда, когда выпивал на праздниках, ворчал, что жена у него «добытчица», а он так, при ней.
Через неделю после ухода он прислал мне сообщение, что подал на развод. Через суд, потому что хочет разделить имущество. Имущества у нас, если честно, было немного. Машина, «Киа», пятилетняя, купленная в браке. Вклад в банке, триста тысяч, тоже общий. Дача, которая досталась мне от родителей. И квартира, в которой я жила. Двушка, моя, добрачная. Мне её подарили родители, когда я закончила институт. Я была прописана в ней с двадцати двух лет, а Роман въехал сюда, когда мы поженились.
Юрист, которого мне посоветовали на работе, сказал сразу:
— Квартира подаренная, до брака, значит, ваша личная. Дача наследственная, тоже ваша. Делиться будут машина и вклад. Всё.
— А если он скажет, что делал ремонт?
— Пусть говорит. Если ремонт не капитальный и не увеличил стоимость квартиры в разы, суд на это не посмотрит. Обои и кафель в ванной не превращают вашу квартиру в общую.
Я успокоилась. И даже, как ни стыдно признаться, начала жить.
Первый месяц я ревела по ночам. Второй месяц перестала. А на третий записалась в студию керамики, куда давно хотела, но всё было некогда. По вторникам и четвергам я лепила кривые чашки и смеялась вместе с другими женщинами. Купила себе новое пальто, горчичного цвета, которое Роман назвал бы «цыплячьим». Съездила к дочери в Казань. Перестала варить борщ в огромной кастрюле. Оказалось, что одной мне хватает маленькой.
Суд был назначен через две недели.
И вот он стоит на пороге с ананасом и чемоданом. Передумал. Потому что маме нечем гасить ипотеку.
Какую ипотеку?
Я сидела у окна и пыталась понять. Эльвире Марковне, моей свекрови, семьдесят шесть лет. Она живёт в двухкомнатной хрущёвке на Химмаше. Живёт там всю жизнь, с тех пор как вышла замуж. Ни о какой ипотеке я никогда не слышала.
Хотя подождите.
Я поставила чашку на стол. Вспомнила.
Два года назад Роман пришёл домой расстроенный. Сказал, что у мамы проблемы с сердцем, выписали дорогие лекарства, какие-то импортные, по пятнадцать тысяч в месяц. Мама стесняется просить, но ей очень нужно. Я, конечно, сразу сказала, что поможем. И каждый месяц, двадцать пятого числа, в день зарплаты, я переводила Роману пятнадцать тысяч. С пометкой «маме на лекарства». Два года. Двадцать четыре перевода.
Я никогда не спрашивала, какие это лекарства. Мне казалось неприличным. Свекровь есть свекровь, пожилой человек, мало ли. Один раз, правда, я предложила съездить с ней к кардиологу, у нас на заводе хорошая врач по договору. Роман тогда отмахнулся: «Не надо, у неё свой врач, она ему доверяет».
Я открыла банковское приложение. Нашла переводы. Двадцать четыре раза по пятнадцать тысяч. Триста шестьдесят тысяч рублей.
И почему-то вспомнила, как на юбилее у Эльвиры Марковны, в прошлом году, она выскочила из-за стола и лихо сплясала цыганочку. Ничего похожего на больное сердце.
Я позвонила дочери.
Лиза ответила сразу, по голосу было слышно, что она гуляет с коляской. Внуку Мише у нас восемь месяцев.
— Мам, привет! Что-то случилось?
— Лиз, скажи мне. Бабушка Эля тебе ничего не говорила про ипотеку?
Лиза помолчала.
— Про какую ипотеку?
— Не знаю. Папа сегодня приходил. Сказал, что передумал разводиться. Потому что бабушке нечем платить ипотеку.
— Подожди, — сказала Лиза. — Папа приходил? К тебе? Вернуться хочет?
— Хочет.
— А Снежана?
— Про Снежану он ничего не сказал.
Лиза снова замолчала. Потом медленно сказала:
— Мам. Я не хотела тебе говорить, думала, тебе и так тяжело. Бабушка Эля летом звонила мне. Хвасталась. Сказала, что у неё скоро будет новая квартира. Большая, в новом доме, на Академическом, с видом на пруд. Я ещё подумала, что она путает что-то, возраст всё-таки. Спросила: бабуль, откуда деньги? А она засмеялась и сказала: «Папа твой помогает. И мама твоя, сама того не зная».
У меня в ушах зашумело.
— Мама твоя, сама того не зная, — повторила я.
— Мам, ты что-то понимаешь?
— Начинаю, Лиз, — сказала я. — Начинаю понимать.
В понедельник я вышла на смену в пять утра, как всегда. В цеху уже гудели печи, по конвейеру ползли ряды батонов, пахло горячей коркой и немного солодом. Я люблю этот запах больше любых духов. Он честный. Если тесто не так замешано, хлеб тебе об этом скажет сразу, без всяких уловок.
Зоя из лаборатории поймала меня у дежурки с журналом проб.
— Вер, ты чего такая? — спросила она. — Лицо как у закваски, которую забыли покормить.
Я рассказала ей про ананас, чемодан и ипотеку. Зоя слушала, приоткрыв рот. Потом покачала головой.
— Передумал он, — сказала она. — Ишь ты. Как будто ты на рынке кофточку сдаёшь и обратно покупаешь. Ты только не вздумай его пускать, пока всё не выяснишь. Моя Алина говорит: сначала документы, потом чувства.
— Я и не пускаю, — сказала я.
— Вот и не пускай, — строго сказала Зоя и сунула мне в карман булочку с маком, ещё тёплую. — На, поешь. Ты с утра зелёная.
В понедельник после смены я поехала на Химмаш.
Я не знала точно, зачем еду. К свекрови я не собиралась, по крайней мере не сразу. Просто хотела посмотреть. Иногда, когда что-то не сходится, надо встать на то место, где всё началось, и оглядеться. Так меня учили на заводе. Если партия хлеба не поднялась, ты не ругаешь пекаря, а идёшь смотреть на закваску.
Дом Эльвиры Марковны стоял всё такой же облупленный. Пятиэтажка из серого кирпича, лавочка у подъезда, на лавочке кошка. Я поднялась на третий этаж и остановилась у знакомой двери, обитой коричневым дерматином. За дверью было тихо.
Я не позвонила. Постояла и уже собиралась уходить, когда открылась соседняя дверь.
— Вера? Это вы, что ли?
Нина Григорьевна. Соседка свекрови, бывшая кондукторша, маленькая, круглая, в розовом халате с оборками. Мы виделись с ней на всех днях рождения Эльвиры Марковны, она всегда приносила холодец.
— Здравствуйте, Нина Григорьевна.
— А Эли нету, — сказала она, вытирая руки полотенцем. — Она теперь тут редко бывает. Всё там, у Ромочки.
— Где там? — спросила я.
Нина Григорьевна посмотрела на меня внимательно. Прищурилась. Потом оглянулась на лестницу, будто кто-то мог подслушать, и махнула мне рукой.
— А ну-ка зайдите. Чаю попьём.
У неё на кухне было жарко и пахло капустой. На подоконнике стояли горшки с алоэ, штук десять, разного размера. Нина Григорьевна налила мне чаю в чашку с золотой каёмкой и села напротив.
— Я вам, Вера, вот что скажу, — начала она. — Я Элю пятьдесят лет знаю. Мы с ней в одном подъезде невестами ходили. Она мне как сестра. Но то, что она с вами делает, это не по-людски.
— А что она делает?
— Так квартиру же они купили. Эля и Ромка. В новом доме, на Академическом. Двушка, с большой лоджией. Я там была, шторы им вешать помогала. Весной въехали. Ромка со своей новой, как её, Снежаной, там и жил. А Эля к ним каждый день ездила, то пирожков отвезти, то проверить, как молодые устроились.
Я держала чашку двумя руками, чтобы не расплескать.
— На какие деньги купили, Нина Григорьевна?
— Так в ипотеку. — Она понизила голос. — Эле-то в её годы банк бы не дал. Так Ромка созаёмщиком пошёл. А квартиру на Элю записали. Она мне сама рассказывала, гордая такая. Говорит, это чтобы Вера, то есть вы, при разводе ничего не отсудила. На маму записано, значит, не Ромкино, значит, делить нечего.
— А первый взнос?
— А первый взнос она с книжки сняла. У неё гробовые были, лет двадцать копила. И ещё Ромка добавил. Сказал, что у вас с ним вклад общий был, а вы и не заметите.
Вклад. Триста тысяч. Я вспомнила, что последний раз смотрела на него года полтора назад. Он лежал в банке Романа, в том, где у него зарплатная карта. Я туда не заходила.
— А ещё, — Нина Григорьевна наклонилась ко мне ближе, — ещё Эля хвасталась, что платёж они вдвоём с Ромкой тянут, а он ей часть с ваших денег отдаёт. Вы ему, говорит, каждый месяц на её лекарства переводите. А какие у неё лекарства, Вера? У неё давление как у космонавта. Она меня на двадцать лет переживёт.
Я поставила чашку. Молча.
— Вы простите, что я вам это говорю, — сказала Нина Григорьевна. — Может, не моё дело. Но я на прошлой неделе слышала, как они с Ромкой ругались. Прямо тут, на лестнице. Ромка пришёл к ней, пьяный, с сумкой. Кричал, что Снежана его выгнала. Что она узнала, что квартира не его, а материна, и что платить за неё ещё двадцать лет. И сказала, что за чужую маму ипотеку тянуть не нанималась.
— А Эльвира Марковна?
— А Эля ему говорит: «Не ори. Возвращайся к Верке. Верка баба добрая, простит. И зарплата у неё хорошая, она нас обоих вытянет». Вот прямо так и сказала. Я за дверью стояла, всё слышала. Вы уж меня извините.
Я поблагодарила Нину Григорьевну. Она сунула мне на прощание баночку своего крыжовенного варенья, завёрнутую в газету, и долго, шёпотом, уже на лестнице, просила её не выдавать. Эля, мол, обидится, а им ещё жить на одной площадке.
— Не выдам, — пообещала я.
На улице уже темнело. Я стояла на остановке и смотрела, как мимо проезжают автобусы. Не садилась ни в один. Мне нужно было подышать.
Значит, вот как. Два года назад они придумали эту квартиру. Мамины гробовые, наш общий вклад на первый взнос. Мои пятнадцать тысяч каждый месяц на платёж, под видом лекарств. Квартиру записали на свекровь, чтобы я при разводе не дотянулась. Роман поселил там свою Снежану. А когда Снежана узнала правду и ушла, он вернулся ко мне. Не потому что соскучился. Потому что кто-то должен платить.
«Верка баба добрая, простит».
Добрая. Двадцать восемь лет я была доброй.
Дома я сразу позвонила Зое. Зоя работает у нас на заводе в лаборатории, мы с ней дружим лет пятнадцать. А её дочь Алина — юрист. Тот самый юрист, которому я уже показывала документы по разводу.
Алина приехала ко мне на следующий вечер. Молодая, лет тридцать, в очках, с огромной папкой. Выслушала меня, записала всё в блокнот. Потом отложила ручку.
— Вера Николаевна, давайте по порядку. Первое: квартира на Академическом. Она оформлена на свекровь. Вы на неё прав не имеете, это её собственность. Тут, к сожалению, ничего не сделать.
— Я и не хочу, — сказала я. — Пусть подавится своим видом на пруд.
Алина улыбнулась краешком губ.
— Второе. Ипотека. Роман Олегович — созаёмщик. Это значит, что он отвечает перед банком наравне с матерью. Но вот что важно: этот долг появился в браке, но деньги пошли не на нужды вашей семьи. Не на вас, не на дочь, не на ваше общее жильё. На квартиру его матери. Значит, при разводе этот долг считается его личным. Вы за него не отвечаете и платить его не обязаны.
— А если бы я не развелась? Если бы приняла его обратно?
— Тогда формально ничего бы не изменилось, — сказала Алина. — Но фактически вы бы платили. Из общего бюджета. Из вашей зарплаты. Двадцать лет. За квартиру, которая вам никогда не будет принадлежать.
Я представила себе эти двадцать лет. Двадцать пятое число каждого месяца. Перевод. Ещё перевод. Мне было бы семьдесят один, когда закрылась бы эта ипотека. А квартира так и осталась бы за Эльвирой Марковной. А после неё — за Романом.
— Третье, — продолжала Алина. — Вклад. Триста тысяч общих денег. Если Роман Олегович снял их и отдал матери на первый взнос без вашего согласия, это трата общих средств не в интересах семьи. Суд при разделе может это учесть. То есть считать, что он свою половину уже получил, а вашу половину должен компенсировать.
— А мои переводы? Пятнадцать тысяч в месяц?
Алина задумалась.
— С этим сложнее. Вы переводили добровольно. Но вы переводили с пометкой «маме на лекарства». А деньги, судя по всему, шли на платёж по ипотеке. Если мы докажем, что он вас обманывал, суд может учесть и эти суммы. Нам нужны выписки, ваши и, если получится, его. Нужны свидетели. Соседка, ваша дочь.
— И Снежана, — сказала я.
Алина подняла брови.
— А она согласится?
— Не знаю, — сказала я. — Но попробую спросить.
Найти Снежану оказалось нетрудно. Лиза как-то видела её страничку в соцсетях, когда Роман только ушёл. Снежана работала администратором в салоне красоты, фотографии там были с работы, с отпуска и с Романом на фоне новой лоджии. Последние три фотографии она удалила, но старые остались.
Я написала ей коротко: «Здравствуйте. Я Вера, жена Романа. Мне не нужны скандалы. Мне нужно с вами поговорить пятнадцать минут. Про квартиру на Академическом».
Она ответила через два часа: «Кафе на Вайнера, завтра в семь».
Снежана оказалась совсем не такой, какой я её себе представляла. Я думала, будет длинноногая красотка в мехах. А пришла невысокая женщина в пуховике, с короткой стрижкой и усталыми глазами. На пальце у неё было обручальное кольцо, но не на той руке, на которой носят замужние.
— Это от первого мужа, — сказала она, поймав мой взгляд. — Он умер пять лет назад. Я кольцо на левую перевесила.
Мы заказали по кофе. Она долго размешивала сахар, которого не положила.
— Вы, наверное, меня ненавидите, — сказала Снежана наконец.
— Я пока не решила, — честно сказала я.
Она кивнула. Кажется, этот ответ ей понравился больше, чем любой другой.
— Он мне сказал, что давно с вами не живёт, — начала она. — Что вы спите в разных комнатах уже лет пять. Что квартира на Академическом его, что он её сам купил, на свои. Что вы с ним разводитесь по-хорошему и ничего не делите. Я поверила. Мне сорок лет почти, у меня сын-подросток, я одна его тащу. Мне хотелось, чтобы рядом был мужчина. Нормальный, надёжный, с квартирой.
— А потом?
— А потом пришло письмо из банка. На имя Эльвиры Марковны. Про просрочку платежа. Я открыла, случайно, думала, это для Ромы. И там всё было написано. Собственник — Эльвира Марковна Колесникова. Созаёмщик — Роман Олегович Колесников. Ежемесячный платёж тридцать восемь тысяч. Срок — двадцать лет. Я спросила у него, что это значит. И он мне сказал. Знаете что?
Я покачала головой.
— Он сказал: «Не бойся, платить будет Вера. Она всегда платит. Я разведусь, а она мне ещё полгода будет переводить по инерции, я её знаю». — Снежана горько усмехнулась. — Я тогда подумала: если он так про жену, с которой прожил тридцать лет, то что он будет говорить про меня через год? Собрала вещи и уехала к маме.
Мы помолчали. За соседним столиком студенты громко обсуждали какой-то зачёт.
— Если нужно в суде сказать, я скажу, — вдруг произнесла Снежана. — И письмо это у меня сохранилось, я его сфотографировала. И переписку нашу могу показать. Там он сам всё пишет. И про квартиру, и про то, что мама переписала всё на себя, чтобы вы не отсудили, и про ваши пятнадцать тысяч.
— Зачем вам это? — спросила я.
Снежана пожала плечами.
— Не знаю. Может, стыдно. А может, просто не люблю, когда из людей дураков делают. Он ведь и из меня сделал.
Всю неделю Роман звонил мне каждый вечер. Голос у него был бодрый, уверенный, как у человека, который уже всё решил и просто ждёт, когда до остальных дойдёт.
— Вер, ну что, подумала? Я чемодан у мамы оставил, могу хоть завтра привезти.
— Думаю ещё, — говорила я.
— Да чего тут думать! Вер, ну я же извинился.
Он не извинялся. Ни разу. Но я не стала ему об этом напоминать.
В пятницу я сказала:
— Приходи в воскресенье. На обед. И маму бери. Надо всё обсудить по-семейному.
Он обрадовался так, что чуть не закричал в трубку.
— Вот! Вот это разговор! Я знал, Верунь, что ты у меня умница!
В воскресенье я встала рано. Испекла пирог с капустой. Сварила куриную лапшу, как любит Эльвира Марковна. Нарезала салат. Достала из серванта мамин праздничный сервиз, белый с голубыми незабудками. Поставила на стол три тарелки.
А рядом с тарелкой Романа положила тонкую картонную папку.
Они пришли ровно в два. Эльвира Марковна в своём лучшем платье, тёмно-вишнёвом, с брошкой в виде стрекозы. Роман в новой рубашке, с тортом «Птичье молоко» в прозрачной коробке. Свекровь с порога обняла меня, крепко, долго, и расцеловала в обе щеки.
— Верочка, деточка моя! — запричитала она. — Как же я рада! Как же я рада, что вы помирились! Я всё это время ночей не спала, всё думала: как же так, такая семья, столько лет! Ромка у меня дурак, конечно, но ты уж его прости. Мужики, они все такие. Седина в бороду, бес в ребро.
— Проходите, Эльвира Марковна, — сказала я. — Садитесь. Лапша остывает.
Мы сели. Роман сразу потянулся к пирогу. Эльвира Марковна зачерпнула ложку лапши, попробовала, закатила глаза.
— Ох, Верочка, золотые руки. Ромка, вот цени! Где ты ещё такую найдёшь?
— Нигде, мам, — согласился Роман с набитым ртом.
Минут пятнадцать мы ели и говорили о пустяках. О погоде. О Лизе и внуке. О ценах на гречку. Эльвира Марковна рассказывала, как у Нины Григорьевны опять сломался телевизор. А потом она аккуратно положила ложку, промокнула губы салфеткой и посмотрела на меня ласково-ласково.
— Верочка, — сказала она. — Ромка тебе, наверное, говорил. У меня тут небольшие трудности. Ну, с финансами.
— Говорил, — кивнула я. — Про ипотеку.
— Вот, — обрадовалась свекровь. — Про ипотеку. Понимаешь, деточка, я на старости лет захотела пожить по-человечески. В новом доме, с лифтом, с видом на воду. Мне ведь немного осталось. А платёж большой, пенсия маленькая. Ромка один не тянет. Вот я и подумала, раз вы теперь опять вместе, то мы же семья. Ты же нас не бросишь?
— А что за квартира, Эльвира Марковна? — спросила я. — Вы мне никогда не рассказывали.
— Ой, да я стеснялась, — махнула она рукой. — Думала, ты осудишь. Скажешь, старуха на старости лет с ума сошла.
— А Снежане не стеснялись показывать? — спросила я.
Эльвира Марковна застыла с салфеткой в руке. Роман перестал жевать.
— Какой Снежане? — медленно спросила свекровь.
— Той, которая весной жила в вашей новой квартире с Романом. Которой вы шторы вешали вместе с Ниной Григорьевной. Которая ушла, когда узнала, что квартира не Романа, а ваша, и платить за неё двадцать лет.
Роман побагровел.
— Вера, ты откуда…
— Подожди, Рома, — сказала я. — Я не закончила.
Я открыла папку.
— Вот выписка по нашему общему вкладу. Триста тысяч. Снято два года назад, в марте. Одной суммой. Как раз за неделю до того, как вы, Эльвира Марковна, подписали договор на квартиру.
Я положила лист на стол.
— Вот мои переводы. Двадцать четыре штуки, по пятнадцать тысяч. С пометкой «маме на лекарства». Триста шестьдесят тысяч. Вы, Эльвира Марковна, какие лекарства покупали? Покажите мне хоть одну упаковку. Хоть один рецепт.
Свекровь открыла рот и закрыла.
— А вот, — я положила третий лист, — письмо из банка. Про просрочку платежа. Собственник — вы. Созаёмщик — Роман. Двадцать лет. Тридцать восемь тысяч в месяц.
— Где ты это взяла? — прошипел Роман.
— Неважно, — сказала я. — Важно другое. Ты, Рома, две недели назад пришёл ко мне с ананасом, который я терпеть не могу, и сказал: «Я передумал насчёт развода. Маме нечем гасить ипотеку». Ты даже не стал делать вид, что вернулся ко мне. Ты вернулся к моей зарплате.
Роман вскочил. Стул с грохотом отъехал назад.
— Да ты… Да кто ты такая, чтобы мне тут допросы устраивать?! Я тридцать лет на тебя смотрел, на твоё вечное «надо на завод», «надо на дачу», «надо сырники»! Я хотел жить! А у меня не было ни копейки своей! Всё твоё, всё через тебя! Квартира твоя, дача твоя, даже зарплата твоя больше моей! Я хотел хоть что-то своё!
— Своё, — повторила я. — На мамино имя. На наши общие деньги. И на мои, которые я маме на лекарства отправляла. Это ты называешь «своё»?
Эльвира Марковна вдруг заплакала. Громко, со всхлипами, промокая глаза салфеткой.
— Верочка, деточка, ну я же не со зла! Я же мать! Мне сына жалко было! Ты всегда такая сильная, самостоятельная, а он у меня… он у меня слабенький. Я хотела, чтобы у него хоть угол свой был. Мало ли, вдруг ты его выгонишь.
— И вы решили сделать так, чтобы этот угол оплачивала я, — сказала я. — Не спрашивая меня. Под видом лекарств.
Она заплакала ещё громче. Роман стоял у окна, сжав кулаки.
— Значит, так, — сказала я, закрывая папку. — Я вас обоих выслушала. Теперь вы послушайте меня. Развод будет. Суд через неделю, я заявление не заберу. Мой юрист подаст ходатайство, чтобы суд учёл ваш вклад на первый взнос и мои переводы на «лекарства». Свидетели есть. Документы есть. Переписка есть. Ипотека — это твой личный долг, Рома. Ты взял её не для семьи, а для мамы. Платить её будешь ты. Один.
— Я не потяну, — сказал Роман глухо. — Тридцать восемь тысяч. У меня зарплата шестьдесят.
— Значит, придётся потянуть, — сказала я. — Или продать квартиру. Она же с видом на пруд, быстро уйдёт.
Эльвира Марковна перестала плакать. Посмотрела на меня совсем другими глазами. Злыми, колючими, чужими.
— Я всегда Ромке говорила, — процедила она. — С самой свадьбы говорила. Эта твоя Вера всё под себя гребёт. Всё своё, всё по полочкам. Ни копейки мимо не пропустит.
— Вы правы, Эльвира Марковна, — сказала я. — Больше ни копейки не пропущу.
Я встала, взяла с подоконника коробку с «Птичьим молоком» и протянула Роману.
— Торт заберите. Он вам нужнее. И чемодан, Рома, свой у мамы оставь. Сюда его возить не надо.
Они ушли минут через десять. Свекровь не попрощалась. Роман в прихожей обернулся, хотел что-то сказать, но не сказал. Дверь хлопнула. На столе остались три тарелки с недоеденной лапшой и мамин сервиз с незабудками.
Я вымыла посуду. Недоеденный пирог завернула в пергамент, отнесу завтра девчонкам в цех. Каждую тарелку отдельно, вручную, тёплой водой. Сервиз мамин я в посудомойку не ставлю. Потом села у окна и долго смотрела на двор, где соседский мальчишка учил младшую сестру кататься на велосипеде.
Я думала, что буду плакать. Но не плакалось.
Вечером мне позвонила Лиза.
— Мам, мне папа звонил, — сказала она сразу, без приветствия. — Час назад. Просил, чтобы я на тебя повлияла. Сказал, что ты с ума сошла, что ты бабушку до слёз довела, что ты меркантильная и ради денег семью рушишь.
— И что ты ему ответила?
Лиза помолчала.
— Я спросила, сколько стоят бабушкины лекарства. Он бросил трубку.
Я засмеялась. Первый раз за весь этот длинный день.
— Мам, — сказала Лиза уже тише. — Ты держись, ладно? Мы с Мишей к тебе на Новый год приедем. И я тебе вот что скажу: я горжусь тобой. Правда. Я бы так не смогла. Я бы ему всё простила, лишь бы не ругаться. А ты молодец.
— Ты бы тоже смогла, — сказала я. — Просто тебе ещё не пришлось.
Суд прошёл через неделю, потом было ещё одно заседание. Роман пришёл с адвокатом, пытался доказать, что вклад снимал на ремонт нашей квартиры. Алина спокойно спросила, где чеки. Чеков не было. Зато были показания Нины Григорьевны, которая пришла в суд в том самом розовом халате, только сверху надела пальто. Были выписки. Было письмо из банка. И была Снежана, которая спокойно, без лишних эмоций, рассказала, что Роман говорил ей про меня и мои «лекарства».
Судья, пожилая женщина с седым пучком, слушала очень внимательно. В конце посмотрела на Романа поверх очков и задала один вопрос:
— Роман Олегович. А ваша мать правда болеет?
Роман долго молчал. Потом сказал:
— Нет.
Суд учёл триста тысяч с вклада и мои переводы. Машину оставили Роману, но присудили мне компенсацию. Ипотеку признали его личным обязательством. Моя квартира и дача, как и говорила Алина, остались моими, делить их никто даже не пытался.
После заседания мы со Снежаной вышли на крыльцо суда вместе. Шёл мелкий снег, первый в том году. Снежана подняла воротник пуховика, достала из сумки варежки.
— Ну вот и всё, — сказала она.
— Спасибо вам, — сказала я. — Правда. Вы могли не приходить.
— Могла, — согласилась она. — Но тогда бы я сама себя не уважала. — Она помолчала. — Знаете, Вера, я ведь сначала завидовала вам. Он так про вас рассказывал: скучная, правильная, вечно на работе. А я сидела сегодня и думала: вот бы мне хоть половину вашей правильности. Может, я бы тогда не повелась.
Мы попрощались и пошли в разные стороны. Больше мы не виделись.
Квартиру на Академическом Эльвира Марковна через полгода выставила на продажу. Платить за неё они не смогли. Продали с убытком, часть гробовых, как рассказала мне Нина Григорьевна, так и пропала. Эльвира Марковна вернулась в свою хрущёвку на Химмаше. Роман живёт с ней. Нина Григорьевна говорит, что они ругаются каждый вечер. Кто кого подбил на эту квартиру, кто кому что должен, кто виноват, что Верка оказалась не такой дурой.
А я в прошлые выходные слепила в студии свою первую ровную чашку. Горчичного цвета, как моё новое пальто. Пью из неё чай по утрам. По субботам по-прежнему жарю сырники, только теперь на одного и без спешки. Иногда ко мне приезжает Лиза с Мишей, и тогда сырников надо много, внук ест их с такой скоростью, будто их у него кто-то отнимет.
Роман один раз позвонил, под Новый год. Сказал, что скучает. Что понял свою ошибку. Что готов начать всё сначала.
— А ипотеку ты закрыл? — спросила я.
— Так квартиру продали же, — растерянно сказал он.
— Вот видишь, — сказала я. — Значит, и повода возвращаться у тебя больше нет.
Он просил не плакать от счастья, когда вернулся. Я и не плакала. Ни тогда, ни потом. Плакать мне пришлось только один раз, на кухне у Нины Григорьевны, от её крыжовенного варенья. Уж очень оно кислое.
А теперь я хочу спросить вас, дорогие читательницы. Как вы думаете, должна ли была Вера помочь свекрови с ипотекой, если бы та пришла и попросила честно, без обмана? Пожилой человек, одна, сын ненадёжный. Одни скажут: свекровь не чужая, помогать надо. Другие скажут: у свекрови есть свой сын, пусть он и платит. А вы бы стали платить за квартиру свекрови из своей зарплаты? Пишите в комментариях, очень интересно, на чьей вы стороне.
