— Кисуля, потерпи ещё чуток, я уйду от жены, — услышала я посреди ночи. А ведь этим утром я ходила вставать на учёт по беременности.
Я проснулась, потому что захотела пить. Это теперь со мной постоянно — сухость во рту, будто весь день ела солёную рыбу. Протянула руку к тумбочке, где обычно стоит стакан, и нащупала только телефон и резинку для волос. Денис опять забыл налить. Я повернулась к нему, чтобы проворчать, — а его половина кровати была пустая и уже холодная.
На кухне горел свет. Не верхний, а маленький, над плитой, который мы включаем, когда кто-то ночью ест из холодильника. Дверь была прикрыта. Я пошла босиком по ламинату, и уже у самой двери услышала его голос — тихий, мягкий, каким он не разговаривал со мной, наверное, года три.
— Кисуля, потерпи ещё чуток. Я уйду от жены. Ну я же обещал… Нет. Нет, не сейчас. Две недели, Кисуль. Вот продаст она бабкин дом, закинем деньги в ипотеку, закроем её полностью — и сразу подаю. Квартира будет чистая, без банка. Половина моя, по закону. Мы с тобой на эту половину…
Он замолчал, слушал.
— Ну конечно люблю. Ну что ты. Спи, котёнок. Завтра напишу.
Я отступила от двери так тихо, как только смогла. Вернулась в спальню, легла на свою сторону, лицом к стене, и натянула одеяло до подбородка. Пить хотелось ужасно. Язык прилип к нёбу.
Через пять минут скрипнула дверь. Денис лёг, повозился, устроился. От него пахло кухней — хлебом и чем-то сладким, может, он ел варенье ложкой из банки, как любит. Он положил руку мне на плечо. Я не шевелилась.
— Юль, спишь? — шёпотом.
Я не ответила. Он полежал, убрал руку, отвернулся. Через десять минут засопел.
А я лежала и смотрела в стену. На стене висела фотография в рамке — мы с ним в Калининграде, на косе, за спиной песок и сосны, ветер растрепал мне волосы, и я смеюсь. Три года назад. Я помню, кто нас фотографировал — случайная женщина из Самары, мы попросили, а она потом ещё полчаса рассказывала про свою дачу.
В сумке в прихожей лежала бумажка из женской консультации. Направления на анализы, листок с датой следующего приёма и памятка «Питание будущей мамы». Утром врач, пожилая, с короткой седой стрижкой, сказала мне:
— Ну что, Юлия Сергеевна, поздравляю. Восемь недель. Муж-то знает?
— Ещё нет. Хочу сюрприз сделать.
— Сюрприз — это хорошо, — сказала врач и что-то записала. — Мужчины сюрпризы любят. Некоторые.
Я тогда засмеялась. Мне казалось, это шутка.
* * *
Мы с Денисом женаты девять лет. Детей всё не получалось. Не то чтобы мы очень старались, скорее ждали — сначала квартиры, потом его повышения, потом моего. Потом начали стараться, и снова не получалось. Врачи говорили: всё в порядке, просто ждите. Я ждала. Потом перестала ждать, и вот — две полоски в ванной, в воскресенье утром, пока Денис был на пробежке.
Я не сказала ему сразу. Хотела красиво. Купила крошечные белые носки с зайцами, положила их в коробочку от его запонок и собиралась подарить в субботу, в годовщину. Коробочка лежала в ящике комода, под моими свитерами.
Теперь я лежала и думала про эту коробочку.
Утром Денис встал как обычно, в семь. Я слышала, как он шумит в ванной, как свистит чайник, как он ругается на тостер — тостер у нас старый, всегда сжигает один ломтик с одной стороны. Потом он заглянул в спальню.
— Юль, ты чего лежишь? Проспишь.
— Мне в колледж ко второй паре. Голова болит.
— Таблетку дать?
— Не надо.
Я не пью теперь таблетки. Он этого не знал.
— Ладно. — Он подошёл, наклонился и поцеловал меня в висок. — Кстати, риелтор звонил вчера. Покупатель на дом окончательно согласен. Сделка через две недели, двенадцатого. Четыре двести, как и договаривались. Ты не передумала насчёт ипотеки?
Я смотрела на него снизу вверх. Свежевыбритый, с каплей воды на подбородке. Родной. Совершенно чужой.
— А что насчёт ипотеки?
— Ну как что. Мы же говорили — закидываем всё в досрочное погашение. У нас там осталось три восемьсот. Закроем полностью, и ещё четыреста останется. Представляешь, никакого банка! Ни одного платежа больше. Тридцать восемь тысяч в месяц сэкономим.
— Представляю, — сказала я.
— Ну и всё. Я на работу. Пока, солнце.
Солнце. Кисуля — котёнок. Я — солнце. Хорошая у него система, продуманная. Главное — не перепутать.
Дверь хлопнула. Я встала, прошла на кухню и налила себе стакан воды. Выпила. Потом ещё один. Потом села на табуретку и заплакала — впервые за эту ночь. Тихо, беззвучно, как плачут, когда в доме никого нет, но всё равно почему-то стыдно.
* * *
Бабушкин дом стоит в Берёзовском, на улице Строителей. Одноэтажный, бревенчатый, с верандой, выкрашенной в голубой, и с яблоней, которая даёт такие кислые яблоки, что их можно есть только в варенье. Бабушка подарила мне его два года назад, при жизни — оформили дарение у нотариуса, чтобы потом, как она выразилась, «родня не переругалась». Родни у неё было немного: мама, я и мамина сестра тётя Галя с дочкой Викой. Тётя Галя тогда обиделась, полгода с нами не разговаривала, а потом отошла.
Бабушка прожила ещё год после дарения, а потом её не стало. Спокойно, во сне, в своей кровати. Дом стоял пустой. Денис с самого начала говорил: продавай, чего он гниёт. Я тянула. Мне казалось, пока дом стоит, бабушка немного есть.
Весной я наконец решилась. Риелтора нашла Вика — какая-то её знакомая, Ирина, «очень толковая, быстро продаст». Ирина действительно быстро нашла покупателя. А Денис тогда же, весной, первый раз заговорил про ипотеку.
— Юль, ну смотри. Мы платим банку проценты. Каждый месяц. А тут четыре миллиона просто так лежать будут? Или на вкладе под смешной процент? Логичнее закрыть долг. Квартира наша общая, ребёнок будет — в наследство ему.
Он тогда сказал «ребёнок будет». Я помню, как у меня от этого потеплело внутри.
Я взяла телефон и написала Насте. Настя — моя подруга ещё с университета, она работает помощником нотариуса и знает про имущество больше, чем любой человек, которого я знаю.
«Насть, можешь сегодня встретиться? Срочно. Вопрос про деньги».
Она ответила через минуту: «В обед, у нас внизу кофейня. Что случилось?»
«Расскажу».
* * *
Настя выслушала меня, не перебивая. Помешивала латте деревянной палочкой, и на лице у неё ничего не менялось, только брови постепенно поднимались всё выше. Когда я закончила, она положила палочку на блюдце и сказала:
— Так. Во-первых, поздравляю. С беременностью, в смысле. Во-вторых, какая же скотина.
— Насть, давай по делу. Я правильно понимаю, что он хочет?
— Ты правильно понимаешь. Смотри. Дом тебе подарен. Всё, что подарено одному из супругов, — это его личное. Не общее. При разводе он на дом не претендует никак. И деньги от продажи дома — тоже твои личные.
— Пока они деньги.
— Вот именно. Пока они деньги и лежат на твоём счёте — они твои, чистые, прозрачные. А теперь смотри, что он придумал. Квартира ваша куплена в браке, в ипотеку, значит, она общая, пополам. Долг по ипотеке — тоже общий. Ты берёшь свои личные четыре миллиона и гасишь ими общий долг. Долг исчез. Квартира стала без обременения. И дальше он говорит: разводимся, делим квартиру пополам.
— И я теряю половину своих денег.
— Не обязательно всю половину. Ты можешь потом в суде доказывать, что в квартиру вложены твои личные деньги, и просить увеличить твою долю. Суды такое учитывают, если есть договор дарения, договор продажи дома, выписки, что деньги шли прямо с продажи в банк. Шансы хорошие. Но это суд, Юль. Это год, полтора. Экспертизы, адвокаты, нервы. И беременная ты в этом суде. — Настя покачала головой. — Он на это и рассчитывает. Что ты устанешь, махнёшь рукой и отдашь.
Я смотрела в свою чашку с ромашковым чаем. На поверхности плавала одна крошечная ромашка, не заваренная, целая.
— А если я деньги в ипотеку не положу?
— Тогда при разводе ипотечная квартира делится пополам вместе с долгом, а твои четыре двести остаются твоими. Он это знает. Поэтому и торопится.
— Он сказал, что уйдёт сразу после того, как закроем ипотеку. Подаст на развод.
Настя вдруг улыбнулась. Нехорошо так, как кошка у мышиной норы.
— Юль. А он знает, что ты беременна?
— Нет.
— Тогда вот тебе ещё одна новость. Муж не может подать на развод, пока жена беременна и пока ребёнку не исполнится год. Без согласия жены. Это Семейный кодекс, статья семнадцатая. Суд просто не примет его иск.
— Серьёзно?
— Абсолютно. Жена может. Муж — нет. Так что его «сразу подаю» разбивается о твой живот. Даже если ты на всё согласишься, ему придётся ждать больше полутора лет. Или просить тебя.
Я засмеялась. Первый раз за сутки. Смех получился странный, со всхлипом, и мужчина за соседним столиком оглянулся на нас.
— Настя, что мне делать?
— А ты что хочешь?
Я подумала.
— Хочу знать, кто такая Кисуля.
Настя вздохнула и достала из сумки блокнот.
— Ладно. Кисулю ищи сама, тут я тебе не помощник. А деньги — давай сразу решим, куда они пойдут. Чтобы ни одной копейки не прошло через ваши общие карты. Ни одной, Юль. Даже на пять минут. Это важно, потом не отмоешься доказывать.
* * *
В пятницу мы поехали в Берёзовский забирать из дома последние вещи. Покупатели просили освободить всё до сделки, и я две недели откладывала, потому что не могла себя заставить.
Денис вёл машину и всю дорогу говорил по телефону через гарнитуру. «Да, Кость. Нет, Кость. Сделка двенадцатого, говорю же». Я смотрела в окно на сосны и думала, есть ли на свете вообще этот Костя. Может, Костя — это тоже Кисуля. Может, у него в телефоне полгорода Кость.
В доме пахло пылью и сушёной мятой. Бабушка всегда развешивала мяту пучками под потолком на веранде, и пучки так и висели — серые, ломкие, но всё равно пахли. Я сняла один и положила в пакет.
— Юль, давай побыстрее, — сказал Денис с порога. — Что тут брать-то? Хлам один. Всё на помойку, пусть новые хозяева разбираются.
— Я быстро.
Я взяла бабушкину швейную машинку «Подольск» в деревянном футляре. Альбом с фотографиями. Шкатулку с пуговицами — у бабушки была целая коллекция, от каждого пальто, от каждой кофты. Кружевную салфетку с комода. Денис носил всё в багажник с таким лицом, будто таскает мешки с цементом.
В ящике бабушкиного комода, под стопкой наволочек, я нашла конверт. Обычный, почтовый, без марки. На нём бабушкиным крупным почерком было написано: «Юле».
Я села на кровать с панцирной сеткой, которая скрипнула подо мной, как всегда скрипела, и открыла.
«Юлечка. Дом я тебе отдала не для того, чтобы ты в нём жила, я знаю, ты городская. А для того, чтобы у тебя всегда было своё. Своё, понимаешь, не общее. Женщине надо, чтобы было своё. Мало ли как жизнь повернётся. Продашь — не трать на ерунду и никому в руки не давай. Бабушка».
Я перечитала три раза. Денис крикнул с крыльца:
— Юль, ну ты где там? Я на обед в город хочу успеть!
— Иду.
Я сложила письмо и убрала во внутренний карман куртки. Бабушка никогда не любила Дениса. Говорила: «Скользкий он у тебя, Юлька. Как мыло в бане». Я тогда обижалась.
По дороге обратно Денис опять говорил с Костей. А я держала руку на кармане, где лежало письмо, и молчала.
* * *
Выяснить оказалось проще, чем я думала.
В среду Денис пришёл с работы поздно, сказал, что был аврал, и сразу ушёл в душ. Куртку повесил на крючок в прихожей. Я никогда в жизни не лазила по его карманам. Честно — никогда. Мне казалось, это унизительно — прежде всего для меня.
В тот вечер я залезла.
В правом кармане были ключи от машины, жвачка и смятый чек. Я разгладила его на ладони. Ювелирный салон в «Гринвиче». Серьги, серебро, фианиты. Восемнадцать тысяч девятьсот. Дата — прошлая суббота. В прошлую субботу Денис, по его словам, был с другом Костей на рыбалке на Исети. Вернулся без рыбы.
— Не клевало, — сказал он тогда.
Я сфотографировала чек, смяла его обратно и сунула в карман. В ванной шумела вода.
Серьги я увидела через четыре дня.
В воскресенье у тёти Гали был юбилей, пятьдесят пять. Отмечали у неё дома, на Пионерке, в тесной трёшке с коврами на стенах. Стол ломился: холодец, «шуба», мясо по-французски, мамин фирменный пирог с капустой. Народу было человек пятнадцать. Денис сидел справа от меня и накладывал мне салаты, как всегда внимательный на людях.
Вика пришла позже всех. В чёрном платье, с высокой причёской. Ей двадцать девять, она работает в рекламном агентстве и всегда выглядит так, будто только что со съёмки. Она расцеловалась с тётей Галей, со мной, помахала Денису через стол.
— Привет, Денис.
— Привет, Вик.
Коротко. Спокойно. Совершенно нормально.
Когда она наклонилась ко мне, чтобы поцеловать в щёку, я увидела серьги. Серебряные капли с тремя фианитами, по одному большому внизу и двум маленьким сверху. Я видела такие же на сайте «Гринвича» — зашла вечером, специально, по артикулу с чека. Восемнадцать тысяч девятьсот.
— Красивые серьги, — сказала я.
Вика машинально коснулась мочки уха.
— Ой, спасибо. Подарили.
— Кто?
— Да так. — Она улыбнулась. — Поклонник.
— Серьёзный поклонник?
— Посмотрим, — сказала Вика и села на своё место, напротив Дениса.
Я не смотрела на мужа. Специально не смотрела. Но краем глаза видела, как он взял бутылку минералки и налил себе полный стакан, хотя стакан был и так наполовину полный.
Весь вечер я была весёлой. Произнесла тост за тётю Галю. Похвалила холодец. Рассказала, как мы с Денисом летом ездили на Таганай. А когда подали горячее, и за столом стало шумно, я громко сказала, повернувшись к Вике:
— Кисуля, передай, пожалуйста, хлеб.
Вика дёрнулась так, что задела локтем бокал. Бокал упал, красное вино растеклось по белой скатерти, тётя Галя ахнула и кинулась за солью. Все засуетились, начали посыпать пятно, кто-то смеялся.
Денис сидел неподвижно. Вилка у него в руке замерла на полпути ко рту.
Вика посмотрела на меня. Долго. Потом перевела взгляд на Дениса. Потом опять на меня. И медленно, очень медленно протянула мне хлебницу.
— Держи, — сказала она. — Сестрёнка.
* * *
Домой мы ехали в такси. Денис сел впереди, рядом с водителем, хотя всегда садился со мной назад. Водитель включил радио, там крутили что-то старое, из девяностых, про белые розы. Денис попросил сделать тише. Потом попросил выключить совсем. Водитель пожал плечами и выключил.
Я смотрела ему в затылок. На затылке у него была маленькая родинка, я её целовала, когда мы только познакомились, и называла «точкой». Он тогда смеялся и говорил, что я его пометила, как свою собственность. Теперь я смотрела на эту точку и думала: интересно, Вика её тоже знает?
Дома Денис молчал. Разделся, лёг, отвернулся к стене. Я легла рядом.
— Юль, — сказал он наконец в темноту. — Ты чего это за столом? Кисуля какая-то.
— А что такого?
— Ну, странно. Ты Вику никогда так не называла.
— А ты называешь?
Он помолчал слишком долго.
— С чего бы.
— Ну, не знаю. Показалось.
Больше мы об этом не говорили.
Вика мне в ту ночь написала. Одно сообщение, в час ночи: «Юль, ты что-то хочешь мне сказать?» Я прочитала и не ответила. Она была в сети ещё минут сорок. Я видела, как она несколько раз начинала печатать и бросала.
Утром я позвонила риелтору Ирине.
— Ирина, здравствуйте. По дому в Берёзовском. Сделка двенадцатого в силе?
— Да, Юлия Сергеевна, всё в силе. Покупатель готов. Как будем рассчитываться? Денис говорил, что сразу в банк переводите, на погашение ипотеки?
Денис говорил. Моему риелтору. Про мои деньги.
— Нет, Ирина. Расчёт будет на мой личный счёт. Номер пришлю вам сегодня. И, пожалуйста, все вопросы по сделке — только со мной. Денис не собственник.
— Конечно, как скажете, — сказала Ирина, и в её голосе послышалось что-то похожее на любопытство. — Я Вике передам, что вы…
— Вике ничего не передавайте, — сказала я. — Вика тоже не собственник.
Я открыла вклад в другом банке, не в том, где у нас ипотека и общие карты. На своё имя. Настя помогла составить всё так, чтобы потом можно было одной бумажкой показать: деньги пришли от продажи подаренного дома и больше никуда не уходили. Договор дарения, выписка из ЕГРН, договор купли-продажи, выписка по счёту — всё в одну папку. Синюю, пластиковую, с кнопкой. Папку я отнесла к маме.
— Это что? — спросила мама.
— Бабушкин дом, — сказала я. — В бумагах. Пусть у тебя полежит.
Мама посмотрела на меня поверх очков. Она у меня всегда всё понимает раньше, чем я скажу.
— Юля. У тебя всё хорошо?
— Мам, я беременна.
Мама села на диван. Сняла очки. Надела обратно.
— А Денис?
— А Денис не знает. И пока не узнает.
— Почему?
Я рассказала. Мама слушала, прижав руку ко рту. Когда я дошла до Вики, она закрыла глаза.
— Галина дочь, — сказала она. — Наша Вика. Которой я на выпускной платье шила.
— Наша Вика.
— Господи. Галя же не знает. Или знает?
— Не знаю, мам.
Мама долго молчала. Потом взяла мою руку и положила её себе на колено, как в детстве, когда я болела.
— Внука, значит, рожать будешь, — сказала она.
— Или внучку.
— Или внучку. — Она погладила мою ладонь. — Ничего. Родим. Вырастим. Бабушкин дом ей на ноги встать поможет.
* * *
Двенадцатого числа я подписала договор. Утром перед сделкой я долго выбирала, что надеть, будто шла не в МФЦ, а на свидание. Надела бабушкину брошку в виде ландыша, серебряную, с потемневшими листиками. Покупатель — молодой мужчина с женой и двумя детьми, он всю сделку держал за руку младшего сына, который хотел залезть под стол. Жена спросила меня:
— А яблоня плодоносит?
— Плодоносит. Только кислые.
— Ничего, на варенье, — сказала она. И я чуть не расплакалась прямо там, в МФЦ, у окошка номер семь.
Деньги пришли на мой счёт через два дня, как и полагается по аккредитиву. Вечером того дня Денис встретил меня в прихожей. Он был какой-то особенно бодрый, даже возбуждённый, и на столе в кухне стояла бутылка шампанского.
— Юль! Ну что, пришли?
— Пришли.
— Отлично! — Он потёр руки. — Я уже заявку на досрочное погашение в приложении заполнил, только подтвердить осталось. Переводи на ипотечный счёт, и завтра утром…
— Нет, — сказала я.
Он не сразу понял. Улыбка ещё держалась у него на лице, а глаза уже стали другими.
— В смысле — нет?
— В прямом. Деньги лежат на вкладе. На моём. И лежать будут там.
— Юль, мы же договорились!
— Мы договорились, пока я не узнала, зачем тебе это нужно.
Он медленно снял улыбку. Как снимают куртку — сначала один рукав, потом другой.
— И зачем мне это нужно?
— Чтобы квартира стала чистая. Без банка. Чтобы сразу подать на развод. Чтобы половина была твоя. Вы с Кисулей на эту половину что-то планировали — не расслышала, извини, ты тогда замолчал.
Денис побелел. Не покраснел — именно побелел, как бумага. Он сел на табуретку у двери. Шампанское стояло на столе, запотевшее, с фольгой на горлышке.
— Ты… слышала?
— Две недели назад. Ночью. Я пить хотела.
— Юля, это не то…
— Денис, не надо. Я видела чек из «Гринвича». Я видела серьги на Вике. Ты за столом у тёти Гали вилку ко рту поднести не смог. Не надо «не то».
Он молчал. Потом сказал хрипло, глядя в пол:
— Ну и что теперь?
— Теперь — ничего. Ипотеку платим, как платили. Пополам. Квартира общая, долг общий. Мои деньги — мои. По закону. Можешь спросить у любого юриста.
— Я подам на развод, — сказал он вдруг зло. — Завтра же. И всё равно половина квартиры моя. Слышишь?
— Не подашь.
— Это ещё почему?
Я открыла сумку, достала из неё голубую коробочку от запонок и поставила на стол рядом с шампанским.
— Открой.
Он посмотрел на коробочку. На меня. Потом открыл. Внутри лежали белые носочки с зайцами. Крошечные, в ладонь.
— Это… что?
— Это одиннадцать недель, — сказала я. — Муж не может подать на развод, пока жена беременна и пока ребёнку не исполнится год. Только с её согласия. Статья семнадцатая Семейного кодекса. Я своего согласия не даю. Так что подавать ты ничего не будешь, Денис. Если кто-то и подаст, то я. Когда сама решу.
Он держал носочки на ладони и смотрел на них, как будто это были не носки, а что-то живое и опасное.
— Юль… — голос у него сломался. — Ты беременна? Правда?
— Правда.
— Почему ты не сказала?
— Я хотела сказать. В субботу, в годовщину. А в ночь со среды на четверг ты сказал Кисуле, что уйдёшь от жены. Я решила подождать и посмотреть, как далеко ты зайдёшь.
Он положил носки обратно в коробку, очень аккуратно, двумя пальцами. Закрыл крышку. И вдруг заплакал. Мой муж, который за девять лет плакал при мне один раз — когда у него умер пёс Барон.
— Юль. Прости. Юля, я дурак. Я всё закончу. С Викой — всё. Сегодня же. Я не знал. Если бы я знал, я бы никогда…
— Если бы ты знал, что будет ребёнок, ты бы не изменял мне с моей сестрой? — спросила я. — А без ребёнка, значит, можно было?
Он замолчал на полуслове.
— Я не это имел в виду.
— Я знаю, что ты имел в виду.
* * *
Ночью я опять не спала. Лежала в спальне одна — Денис остался на диване — и слушала. Около часа щёлкнула балконная дверь в гостиной. Потом его голос, приглушённый стеклом, но разборчивый.
— Вик. Вик, послушай. Не ори. Она знает. Всё знает, с самого начала. И… она беременна, Вик.
Пауза. Даже через стекло я услышала, как в трубке что-то закричали — высоко, визгливо, неразборчиво.
— Я не знал! Честное слово, не знал! Она мне не говорила!.. Нет. Нет, не получится. Сейчас не могу подать, там закон какой-то, пока беременная — нельзя… Вик. Вика! Ну что ты от меня хочешь, чтоб я сделал?
Снова крик в трубке.
— Какие серьги? Да оставь ты себе эти серьги!
Щёлкнула дверь. Потом долго было тихо. Потом скрипнул диван.
Я лежала и думала: вот и всё. Вот и вся великая любовь с «потерпи, Кисуля» и «спи, котёнок». Одна новость — и она уже «ну что ты от меня хочешь». Мне почему-то стало жалко Вику. Ненадолго, секунды на три.
* * *
Он неделю спал на диване в гостиной. Каждое утро варил мне овсянку, которую я не просила, и оставлял на столе записки: «Доброе утро, солнце». Каждый вечер пытался заговорить. Приносил фрукты. Купил в аптеке витамины для беременных — не те, что мне назначили, но старался.
* * *
Вика пришла ко мне сама, через неделю после того звонка. Позвонила в дверь в субботу утром, когда Денис уехал в спортзал. Стояла на площадке без косметики, в пуховике поверх спортивного костюма, и я впервые за много лет увидела её такой, какой помнила девочкой: курносой, с веснушками на переносице.
— Можно? — спросила она.
Я пустила. Мы сели на кухне. Я не предложила ей чаю, она не попросила.
— Юль, я не буду оправдываться, — сказала она. — Я просто хочу, чтобы ты знала, что он мне говорил.
— Зачем мне это знать?
— Затем, что ты должна знать, за кем замужем.
Я пожала плечами.
— Говори.
Вика смотрела на свои руки. Ногти у неё были обкусаны — Вика, которая всегда ходила с идеальным маникюром.
— Он сказал, что вы давно как соседи. Что спите в разных комнатах. Что ты не хочешь детей, что у тебя карьера, что ты его вообще не замечаешь. Что он с тобой только из-за ипотеки, потому что если разводиться с долгом — он без ничего останется. А если бабушкины деньги в квартиру положить — тогда всё честно, ему половина, и он свободен. Он говорил, это справедливо. Что он девять лет эту квартиру тянул.
— Я не хочу детей, — повторила я медленно. — Вика, мы пять лет пытались. Пять лет. Ты же знаешь, я маме плакала, ты была рядом, когда я маме плакала. Ты у тёти Гали на кухне сидела и всё слышала.
Вика подняла на меня глаза. В них было что-то похожее на ужас.
— Я думала, это раньше было. А потом ты передумала.
— Я не передумала. Я беременна.
— Я знаю. Он сказал. — Она сглотнула. — Юль. Я правда думала, что у вас всё кончено. Что я никому не делаю плохо.
— А риелтора ты мне тоже нашла, чтобы никому не делать плохо?
Вика покраснела до корней волос.
— Он попросил. Сказал, чтобы кто-то свой был. Чтобы сделка точно прошла и ты не передумала.
— И ты нашла.
— И я нашла.
Мы помолчали. На подоконнике стояла бабушкина мята в стакане — тот самый пучок, я поставила его туда, когда вернулась из Берёзовского. Вика смотрела на неё.
— Это бабушкина? — спросила она.
— Бабушкина.
Вика вдруг закрыла лицо руками.
— Юлька. Я такая дура.
— Да, — сказала я. — Ты дура. И я тоже, наверное, дура, что столько лет не замечала. Уходи, Вик. Я не хочу тебя видеть. Может, когда-нибудь потом. Не сейчас.
Она встала, застегнула пуховик. У двери обернулась.
— Серьги я ему вернула. По почте. Чтоб не видеть.
— Лучше бы в «Гринвич» сдала, — сказала я. — Восемнадцать девятьсот всё-таки. Из нашего общего бюджета.
Она не поняла, шучу я или нет. Я и сама не поняла.
Потом, после того разговора с Викой, я уже знала: она заблокировала меня везде, где могла. А ещё через день позвонила тётя Галя. Кричала в трубку так, что мне пришлось отодвинуть телефон от уха.
— Ты что устроила на моём юбилее?! Вика мне всё рассказала! Это твой муж её преследовал! Проходу не давал! Подарки дарил! Она не знала, как отвязаться!
— Тётя Галя, — сказала я. — Она его Кисулей по ночам по телефону называлась. Две недели ждала, пока я продам бабушкин дом, который ты бабушке простить не могла. И нашла мне риелтора. Очень толкового. Который Денису про каждый шаг докладывал.
Тётя Галя замолчала. Я слышала, как она тяжело дышит.
— Бабушкин дом, — повторила она наконец совсем другим голосом. — Вика, значит, риелтора…
— Вика, значит.
Она положила трубку, ничего не сказав. Мама потом рассказала, что они с Викой не разговаривают. Уже месяц.
Позвонила и свекровь, Людмила Ивановна. Она живёт в Нижнем Тагиле, приезжает к нам раз в год на Новый год, привозит домашнюю тушёнку и всё время извиняется, что стесняет. Я её, честно сказать, всегда любила больше, чем её сына в последние годы.
— Юлечка, — сказала она тихо. — Денис мне всё рассказал. Про ребёночка. И про… ну, про остальное тоже.
— Здравствуйте, Людмила Ивановна.
— Юля, я не буду тебя уговаривать. Не имею права. Я только одно хочу сказать: я очень рада. Про ребёночка. Что бы вы там ни решили. Ты мне его покажешь? Потом?
У меня защипало в носу.
— Покажу, Людмила Ивановна. Конечно покажу.
— Вот и хорошо. — Она помолчала. — А этого дурака я сама отругаю. Как в детстве. Хоть ему и тридцать девять.
Денис, видимо, после этого разговора решил зайти с другой стороны. Вечером он сел напротив меня за стол с блокнотом и ручкой, как на совещании.
— Юль. Давай по-взрослому. Я девять лет платил ипотеку. Я делал ремонт. Я покупал технику. Давай хотя бы миллион из бабушкиных — в общий котёл. Это будет честно.
— Денис. Ипотеку мы платили пополам. Ремонт делали на общие деньги. Технику покупали на общие. Всё это и так делится пополам. А бабушкины деньги — не котёл. Бабушкины деньги — это бабушкины деньги.
— Ну хоть пятьсот.
— Нет.
Он захлопнул блокнот. В блокноте, я успела заметить, был нарисован столбик цифр и обведённая в кружок сумма. Он всё посчитал заранее. Он всегда всё считает заранее.
* * *
Я подала на развод сама, в конце ноября. Денис не спорил. Сидел напротив меня на кухне, смотрел, как я заполняю заявление, и крутил в пальцах чайную ложку.
— Юль. Может, всё-таки… Ради ребёнка?
— Ради ребёнка я и подаю, — сказала я. — Чтобы он не рос в квартире, где папа ночью на кухне обещает кому-то уйти от мамы.
— Я больше не буду.
— Я знаю, что не будешь. Просто теперь я не смогу спать, пока не проверю, лежишь ли ты рядом.
Квартиру мы будем делить. Пополам, как по закону положено — и её, и остаток долга. Настя считает, что проще всего будет мне выкупить его половину, как раз на бабушкины деньги, и тогда квартира станет моей целиком. Без банка. Чистая. Как он и мечтал.
Только уже без него.
Денис сказал, что будет помогать с ребёнком. Что будет платить, сколько нужно, а не только сколько положено. Может, будет. Посмотрим. Алименты ему, в любом случае, суд назначит.
Вчера я была на втором приёме. Та же врач, с короткой седой стрижкой, посмотрела в мою карту и спросила:
— Ну что, Юлия Сергеевна, сюрприз удался? Муж обрадовался?
— Удался, — сказала я. — Ещё как удался.
Она посмотрела на меня внимательнее. Потом кивнула, ничего не спросив, и выписала следующее направление.
* * *
Мама говорит, что я слишком долго молчала. Что надо было сразу, в ту же ночь, выйти на кухню и всё высказать. А Настя говорит, что молчание спасло мне четыре миллиона и полтора года судов.
А как бы поступили вы? Выдать себя сразу, в ту же ночь, — или молчать и ждать, как Юля? И стоило ли простить мужа ради ребёнка, раз он плакал и клялся, что всё закончит? Пишите в комментариях, давайте поспорим.
И подписывайтесь, чтобы не пропустить новые истории — впереди их ещё много.
