— Вы же пришли на банкет. Ели, пили, танцевали. Теперь будьте любезны вернуть долг, — Марина Петровна положила на кухонный стол листок, исписанный мелким почерком.
Я посмотрела на цифры. Потом на неё. Потом снова на цифры.
— Какой долг?
— Пятьсот сорок тысяч, — она произнесла это так, будто называла цену батона в булочной. — Зал, меню на сто человек, ведущий, декор, фотограф. Всё расписано, можешь проверить.
Антон стоял у окна и молчал. Я знала это его молчание. Оно означало: «Давай не будем сейчас».
Но сейчас было именно сейчас.
— Марина Петровна, мы хотели расписаться и посидеть в ресторане на двадцать человек. Вы сами сказали, что это стыдно.
— Могли бы просто сказать «нет», — ответила она и сложила руки на коленях.
Вот эта фраза. Я её запомнила на всю жизнь. Могли бы просто сказать «нет». Женщина, которая в июне приезжала к нам каждый вечер, садилась на этот самый стул и объясняла, почему маленькая свадьба позорит семью Дорониных.
Мы с Антоном расписались в апреле. Тихо, в районном загсе, без колец с бриллиантами и платья в пол. Мне сорок шесть, ему сорок девять, у обоих за плечами первые браки. Хотели отметить скромно: ресторан, близкие друзья, человек двадцать.
Марина Петровна узнала о наших планах в мае. Приехала без звонка, с пакетом черешни и списком родственников.
— Антон, ты единственный сын. Тётя Валя из Тулы, дядя Гена, Оксана с мужем, Лариса Фёдоровна из моего бывшего коллектива… Они обидятся.
— Мам, мы уже забронировали зал на двадцать мест, — сказал Антон.
— Отмени. Я нашла площадку на Белореченской, банкетный зал «Атриум». Сто мест, летняя веранда, живые цветы.
Антон посмотрел на меня. Я покачала головой. Он повернулся к матери.
— Мам, это дорого и не нужно.
А потом началось то, что я теперь называю «осада». Марина Петровна приезжала через день. Привозила фотографии зала, образцы меню, визитку ведущего. Звонила Антону на работу. Плакала по телефону сестре, и та перезванивала нам.
— Она ведь просто хочет праздник, Поля, — говорил Антон, потирая переносицу. — Давай уступим. Один раз.
И мы уступили. Не потому что согласились. А потому что устали.
Свадьба была двадцать второго июня. Зал «Атриум» на Белореченской, сто четыре гостя по финальному списку. Из них я лично знала четырнадцать человек. Антон, если считать с троюродными, тридцать.
Остальные семьдесят были гости Марины Петровны. Бывшие коллеги из школы, где она двадцать лет проработала завучем. Соседки по даче. Подруга юности из Воронежа с мужем и взрослой дочерью.
Ведущего выбирала она. Декор согласовывала она. Фотографа нашла она. Меню утверждала тоже она, потому что у Ларисы Фёдоровны аллергия на орехи, а тётя Валя не ест рыбу.
Мы с Антоном оплатили то, что планировали изначально: банкет на двадцать человек. Перевели ресторану сто двадцать тысяч. Остальное Марина Петровна взяла на себя. Сказала дословно:
— Это мой подарок. Мать имеет право устроить сыну настоящую свадьбу.
Настоящую. Это слово она повторяла раз пять.
Прошло три недели. Мы разобрали подарки, развесили фотографии, вернулись к обычной жизни. И вот она сидит на кухне с листком бумаги.
Пятьсот сорок тысяч.
Я взяла листок. Почерк аккуратный, учительский.
Зал «Атриум», аренда + обслуживание: 185 000.
Меню (доплата за расширенный банкет с 20 до 104 персон): 168 000.
Ведущий + звук: 65 000.
Декор и оформление: 72 000.
Фотограф (полный день): 50 000.
— Марина Петровна, — я старалась говорить ровно,- вы же сами сказали, что это подарок.
— Я сказала, что устрою свадьбу. Устроила. Но деньги нужно вернуть, вы же взрослые люди.
Антон наконец отошёл от окна.
— Мам, подожди. Ты правда считаешь, что мы тебе должны?
— А кто должен? Я пенсионерка. Потратила свои сбережения на ваш праздник.
— На наш? — я не удержалась. — Семьдесят человек из списка гостей я видела первый раз в жизни.
Марина Петровна выпрямилась на стуле.
— Это семья, Полина. Ты вошла в семью Дорониных и должна знать, что у нас принято встречать родню достойно.
Когда она ушла, мы с Антоном сидели на кухне молча минут десять. Чайник остыл. За окном соседский мальчик бил мячом о стену, и этот стук заполнял тишину.
— Может, заплатим частями? — сказал Антон. — По двадцать тысяч в месяц, за два года закроем. И не будет войны.
Я поставила перед ним телефон.
— Открой переписку с матерью за май и июнь.
Он открыл. Мы читали вместе.
Третьего мая. «Антон, зал на Белореченской свободен 22 июня, я внесла аванс».
Седьмого мая. «Ведущий Алексей, очень хороший, мне Надежда Семёновна рекомендовала. Я договорилась».
Двенадцатого мая. «Меню утвердила. Убрала рыбу, добавила телятину. Валя будет довольна».
Восемнадцатого мая. «Декоратор просит 72 за полное оформление. Дороговато, но зал большой, иначе будет голо».
Ни в одном сообщении не было вопроса. Ни одного «как вы думаете?» или «давайте обсудим». Только утверждения. Аванс внесла. Договорилась. Утвердила.
— Антон, — я показала на экран,- покажи мне хоть одну строчку, где она спрашивает наше мнение.
Он листал медленно. Искал. Не нашёл.
На следующий день я позвонила Ирине. Она была на свадьбе, сидела за нашим столом.
— Ира, ты помнишь, как свекровь рассаживала гостей?
— Ещё бы. Она за два часа до начала ходила по залу с блокнотом и переставляла таблички. Тебя спрашивала?
— Нет.
— Поля, я тебе скажу прямо. Это была её свадьба. Ты была на ней гостьей, только в белом платье.
Ира всегда формулировала грубовато, но точно.
Через три дня Марина Петровна приехала снова. С тортом. Это был её метод: сначала торт, потом разговор.
— Ну что, ребята, вы обсудили?
Антон сел напротив. Я стояла у плиты, держала в руках полотенце и не садилась. Не хотела, чтобы это выглядело как переговоры.
— Мам, я перечитал нашу переписку.
— И что?
— Ты ни разу не спросила нас. Ты внесла аванс за зал до того, как мы согласились. Ты выбрала ведущего, декор и меню. Ты пригласила семьдесят человек, которых Полина не знает.
Марина Петровна разрезала торт и положила кусок на тарелку.
— Антон, если бы я не взяла это на себя, вы бы расписались как студенты и сидели бы в кафе с пластиковыми стульями. Я хотела, чтобы всё было по-человечески.
— По-человечески, мам, это когда ты решаешь за себя, а не за других.
Она посмотрела на него так, будто он произнёс что-то на незнакомом языке.
— Вы пришли на банкет. Вы ели, пили и принимали подарки от моих гостей. Если человек пришёл и воспользовался, он должен.
— А если человека привели? — спросила я.
Она промолчала. Взяла вилку, аккуратно отломила кусочек торта.
Антон в ту ночь не спал. Я слышала, как он ходил по коридору, потом сидел на кухне. Утром у него были красные глаза и решение.
— Я посчитал, — сказал он за завтраком. — Наш реальный банкет на двадцать человек стоил бы сто пятьдесят тысяч. Мы заплатили сто двадцать. Разницу, тридцать тысяч, я готов ей отдать. Это честно. Остальные пятьсот десять, это её выбор, её гости, её решения.
— Она не согласится.
— Знаю.
Мы поехали к ней в субботу. Я взяла с собой распечатку переписки и калькуляцию банкета на двадцать человек, которую запрашивала у «Берёзки» ещё в апреле, когда мы выбирали ресторан.
Марина Петровна открыла дверь в фартуке. Пахло пирогами с капустой. На подоконнике стояла банка с вареньем, закатанная ещё в прошлом августе.
— Проходите. Я как раз пироги достала.
Мы сели за стол. Антон положил перед ней два листа.
— Мам, смотри. Вот наша изначальная калькуляция. Банкет на двадцать человек, ресторан «Берёзка», сто пятьдесят тысяч. Мы заплатили сто двадцать. Тридцать тысяч разницы мы тебе отдадим.
— Тридцать? — она подняла брови. — Антон, там пятьсот сорок.
— Пятьсот десять из них, это расходы, которые ты решила сама. Зал, который ты забронировала без нас. Восемьдесят человек, которых ты пригласила. Ведущий, которого ты наняла. Декор, который ты заказала.
— Но вы же не возражали!
— Мы уступили. Это не одно и то же, мам.
Марина Петровна отложила пирог. Сняла очки, протёрла салфеткой, надела обратно.
— Антон, я потратила на вашу свадьбу все свои отложенные деньги. Все, что копила три года.
— Я понимаю, — Антон говорил тихо, но не отводил глаз. — И я ценю это. Но ты потратила их на свой праздник. На свою идею свадьбы. Мы просили маленький ужин. Ты решила иначе.
Она встала. Подошла к окну. Долго смотрела на двор, где дети качались на скрипучих качелях.
— Значит, я виновата?
— Ты не виновата, мам. Но это не долг.
Мы уехали. Тридцать тысяч перевели ей на карту в тот же вечер. Она приняла перевод, но не позвонила.
Неделю молчала. Потом написала Антону: «Я всё равно считаю, что вы поступили неправильно».
Он ответил: «Я знаю, мам. Но мы поступили так, как считаем правильным мы».
Она не ответила.
Ещё через две недели приехала к нам. Без торта. С пакетом яблок с дачи. Сказала с порога:
— Чай будете ставить или мне самой?
Мы пили чай. Она рассказывала про помидоры, про соседку, у которой крышу побило градом. Про пятьсот сорок тысяч не сказала ни слова.
Не знаю, простила ли она нас. Не знаю, поняла ли, что мы не обязаны были соглашаться на её версию нашей жизни. Но яблоки были сладкие, августовские, с тёмными крапинками на кожуре.
А переписку из мая я сохранила. На всякий случай.
