– Тридцать два, Инга. И Тамару с Клавой рядом не сажай, – сказала свекровь и вернула мне листок.
Я посмотрела на список. Вчера в нём было двадцать шесть фамилий, сегодня на полях прибавилось ещё шесть, её почерком, с нажимом.
– Нонна Аркадьевна, зал на тридцать человек, – сказала я. – Тридцать два сядут локоть к локтю.
– Значит, сядут локоть к локтю. Семьдесят лет у меня один раз.
Муж сидел тут же, на табуретке у холодильника, и листал телефон. Стас поднял глаза на мать, потом на меня и опять уткнулся в экран.
– Теперь меню. – Свекровь придвинула к себе второй лист. – Заливное вычёркивай. Заливное на юбилей не подают, это поминки какие-то.
– Вы сами его просили в субботу, – сказала я.
– В субботу просила, а сегодня подумала. Пиши: рулетики из баклажанов, язык, рыба красная. И горячего два вида, чтобы люди выбирали.
Я писала. В комнате дочь вслух учила стихотворение, сбивалась на третьей строчке и начинала сначала.
– Два горячих на тридцать два человека – это другие деньги, – сказала я.
– Ты же у нас по столовым. Вот и посчитай, как ты умеешь. – Она поправила брошку на жакете. – Мне, Инга, ничего не надо. Я человек скромный.
Скромному человеку требовались тридцать два гостя, ведущий с баяном, арка из шаров и торт в три яруса.
– Торт я испеку сама, – сказала я. – «Наполеон», большой, на два противня. Вы его любите.
– Домашнее – это для своих. А у меня будут люди. – Свекровь достала из сумки распечатку и разгладила её на клеёнке. – Вот. Кондитерская «Безе», три яруса, сверху цифры золотом. Восемнадцать тысяч.
– Восемнадцать тысяч за торт? – спросила я.
– Не обеднеете. Вас двое работающих.
Золотые цифры на картинке блестели, как на памятной медали. Я положила ручку поперёк списка.
– Зал и стол на тридцать человек мы оплатим, – сказала я. – Двоих сверх этого и торт из кондитерской – нет. На торт за такие деньги у нас ничего не отложено.
Свекровь мне не ответила. Она развернулась к сыну всем корпусом, вместе со стулом.
– Стасик, ты слышишь, как со мной разговаривают?
– Инга, не начинай, – сказал Стас и убрал телефон в карман. – Мать у меня одна. Один раз в жизни человек просит.
– Я не отказываю. Я говорю, за что мы платим, а за что нет.
– Да бог с вами. – Свекровь сложила распечатку вчетверо. – За торт я сама переведу, на свои. Стасик мне всё в телефоне настроил, я теперь грамотная. Ни у кого ничего не прошу.
Она поднялась, одёрнула жакет и уже из прихожей добавила:
– И Жанночка просила передать: платье её из химчистки забери в четверг, тебе по пути.
Жанна – сестра Стаса. Химчистка, куда она сдала платье, находилась на другом конце города.
Дверь за свекровью закрылась. Стас открыл холодильник, постоял перед ним и закрыл.
– Довольна? – спросил он. – Мать сама себе торт покупает на юбилей.
– Аванс за зал вносить в пятницу, – сказала я. – Это вся моя зарплата. Давай считать, откуда возьмём остальное.
– Чего тут считать. С копилки снимем, потом доложим.
– Копилку не трогаем.
– Инга, деньги лежат без дела.
– Они лежат, чтобы Тася перестала спать за шкафом. Мы два года туда кладём не на баян.
– Тогда ужимайся сама, раз такая принципиальная, – сказал он и ушёл в комнату, к телевизору.
Через минуту на кухню пришла Тася в прошлогодней куртке. Она вытянула руки вперёд, и рукава уехали почти до локтей.
– Мам, смотри, она мне совсем мала, – сказала дочь. – Мы в субботу за новой поедем, ты обещала.
– В субботу не поедем, Тась. После бабушкиного юбилея.
– А бассейн?
– Бассейн тоже после.
– Это же целый месяц.
– Три недели. Надевай под неё тонкую кофту, а не свитер, будет свободнее.
Тася постояла, потянула рукава вниз, как будто они могли отрасти, и ушла обратно к стихотворению.
В тот вечер я вычеркнула из своего листа три строчки: Тасину куртку, её абонемент в бассейн на октябрь и свои зимние сапоги. Старые достала с антресолей: подошва у левого отходила, до холодов придётся подклеить.
– Вот видишь, – сказал Стас, заглянув на кухню за чаем. – Можешь же, когда захочешь.
В пятницу я отвезла аванс в кафе «Старый двор». Вечером свекровь позвонила сыну и сказала, что тридцать два гостя – это она ещё поскромничала.
***
Через три недели, накануне юбилея, я привезла в «Старый двор» рассадку и остаток денег.
Управляющая Эльмира разложила мои листы на стойке. Мы с ней созванивались каждый день: меню, время подачи, кто из гостей не ест рыбу.
– У вас тут всё по минутам, – сказала она. – Горячее в семь сорок, торт в девять. Наш банкетный менеджер так за два месяца не распишет. Вы кем работаете?
– Заведую производством в столовой техникума.
– Оно и видно. – Эльмира перевернула лист. – Только рассадку придётся править. Утром звонила ваша именинница. Гостей будет тридцать два, сын доплатит на месте.
– Я плачу за тридцать, – сказала я.
– Я ей так и ответила. Она положила трубку.
Я приложила карту к терминалу. Остаток за тридцать персон ушёл одним писком, вместе с отпускными, которые я берегла на декабрь.
– Стульев в этом зале тридцать два, больше не встанет, – сказала Эльмира, отрывая чек. – Тридцать третьего сажать некуда, имейте в виду.
– Тридцать третьего не будет.
– Будет. На юбилеях всегда бывает.
В сумке зазвонил телефон. Жанна.
– Инга, ты платье моё забрала? – спросила золовка. – И захвати от мамы бежевые туфли, я завтра прямо в кафе переобуюсь. Мне с работы не вырваться.
– Платье у меня. За туфлями я не успею, Жанна, у меня ещё торт принять и шары.
– Ну ты же всё равно мотаешься по городу. Ладно, маму попрошу, она Стасу скажет.
Я убрала телефон. Эльмира смотрела на меня поверх очков, потом достала из-под стойки визитку и положила на мою рассадку.
– Хозяин открывает в Нижнем Новгороде банкетный зал на двести мест, – сказала она. – Ищет человека на банкетную службу, с переездом. Квартиру на первое время снимает фирма. Я бы вас порекомендовала.
– Спасибо. У меня здесь муж и дочь в четвёртом классе.
– Я не тороплю. Пусть лежит.
Визитку я сунула в ежедневник, между меню и списком гостей, и до ночи про неё не вспомнила.
В субботу к пяти зал был готов: арка из шаров, тридцать два стула, у каждого прибора карточка с именем. Свою я поставила с краю, у прохода на кухню, рядом с Тасиной.
Свекровь привезли на белом кроссовере. За рулём сидела Жанна и сигналила, пока официанты не вышли на крыльцо.
– Я теперь на колёсах, девочки! – Жанна покрутила на пальце брелок. – Автокредит. Первый взнос осилила, а дальше как-нибудь.
– Поздравляю, – сказала я. – Подарок маме в багажнике?
– Какой подарок, Инга, я сама подарок. – Она засмеялась и взяла меня под локоть. – Мы со Стасом вручим от двоих. Он сказал, ты там что-то купила.
Купила я плед и тонометр, на деньги, отложенные на сапоги.
В половине шестого свекровь ввела в зал тридцать третьего гостя, под руку.
– Борис Ильич, сосед по даче, – объявила она. – Не на улице же человеку стоять. Инга, посади.
– Нонна Аркадьевна, стульев тридцать два, – сказала я.
– Так отдай свой. Ты всё равно бегаешь.
Борис Ильич сел на моё место, оглядел стол и переложил карточку с моим именем под хлебную тарелку, чтобы не мешала.
– Мам, садись ко мне, на половинку, – сказала Тася и подвинулась.
– Сиди, Тась. Я постою.
А куда мне было садиться? До горячего я простояла у прохода на кухню: следила за часами, махала официантам, дважды бегала за льдом. Стас с сестрой вручили плед и тонометр, и Жанна сказала в микрофон, что они долго выбирали. После горячего ведущий дал микрофон имениннице.
– Спасибо, мои дорогие, что пришли, – сказала свекровь. – Этот вечер мне подарили мои дети, Стасик и Жанночка. Всё сами, я ни во что не вникала. И гуляю я, между прочим, на свои, ни у кого не прошу.
Гости захлопали. Жанна встала и поклонилась на обе стороны. В левой руке у неё уже был пластиковый контейнер, пока пустой.
– А мама? – спросила Тася. Спросила звонко, на весь стол, как на уроке. – Бабушка, это же мама всё делала. Она три недели списки писала.
Стало тихо. Стас через стол сделал дочери страшные глаза.
– Ребёнок устал, – сказала свекровь в микрофон. – Инга нам помогала, конечно. Она у нас по столовым, ей привычно.
Ведущий растянул баян, и про меня забыли раньше, чем он доиграл проигрыш.
В начале одиннадцатого Эльмира вынесла папку со счётом и подошла к Стасу.
– Доплата за троих гостей сверх оплаченных и за дополнительный час зала, – сказала она.
Стас посмотрел на мать. Свекровь прощалась с Тамарой и даже не обернулась.
– Инге отдайте, – сказала она через плечо. – Она у нас по счетам.
Эльмира протянула папку мне. Я открыла её, прочитала сумму и закрыла. Из-под хлебной тарелки Бориса Ильича торчал уголок моей карточки, весь в масле.
Я обошла стол и положила папку перед свекровью, между букетами.
– Я оплатила тридцать человек и четыре часа, – сказала я. – Чек у меня в сумке. Троих сверх этого звали вы, и лишний час просили вы. Это ваш счёт, Нонна Аркадьевна.
– Ты что, при людях? – Жанна перестала перекладывать язык в контейнер. – Инга, ты в своём уме?
– При людях меня сегодня посадить было некуда, – ответила я.
– Заплати, дома разберёмся, – сказал Стас мне в самое ухо.
– Дома и разберёмся. Тася, одевайся.
Свекровь смотрела на папку так, будто ей подали чужую грязную тарелку. Тамара с Клавой смотрели на свекровь. Стас выругался шёпотом, вытащил карту и пошёл за Эльмирой к терминалу.
Мы с Тасей шли домой пешком. Рукава её куртки заканчивались у локтей, и она прятала кисти в карманы.
– Завтра едем за новой, – сказала я. – Возьмём с копилки, раз уж так.
***
В воскресенье утром Тася уже стояла в прихожей в ботинках. Стас лежал на диване с телефоном.
– Переведи мне с копилки на куртку и на бассейн, – сказала я. – У меня на карте до зарплаты пусто. Десятого верну.
– Давай после зарплаты и купим, – сказал он, не отрываясь от экрана.
– После зарплаты снег ляжет. Ребёнку не в чем ходить.
– Оттуда сейчас нельзя снимать. Проценты сгорят.
– Проценты сгорают на вкладе. У нас накопительный счёт, я рядом сидела, когда ты его открывал.
Он перевернул телефон экраном вниз и положил себе на грудь.
– Дай сюда, – сказала я.
– Инга, не устраивай с утра.
Я взяла телефон сама. Код от приложения я знала: Стас не менял его с того дня, как я это приложение ему ставила.
На экране стояло: «Накопительный счёт. 61 380 ₽».
Я прочитала цифры слева направо, потом справа налево, как читаю накладную, когда не сходится мясо. Не хватало целого знака.
В истории операций сверху висели две строчки. «13 октября, 10:42. Перевод клиенту банка. Нонна Аркадьевна Л. −300 000 ₽». Ниже, девятого числа, кондитерская «Безе».
– Это что? – спросила я.
– Мама взяла.
– Как взяла? Счёт твой, телефон твой.
– У неё моё приложение стоит, – сказал Стас и сел. – Я ей зимой поставил, когда она с давлением лежала. Чтобы сама себе на лекарства переводила и меня не дёргала.
– И торт «на свои» она оплатила отсюда.
– Ну отсюда. Какая разница.
Я повела пальцем вниз по экрану. Июнь: перевод Нонне Аркадьевне. Август: салон связи, в том месяце Жанна хвасталась новым телефоном. Суммы были небольшие, и после каждой остаток опять подрастал. Это я вносила своё.
– Триста тысяч, Стас. Тринадцатого, это вторник. Ты когда узнал? – спросила я.
– Мне уведомление пришло.
– Во вторник?
– Во вторник.
Во вторник я звонила в бассейн и отказывалась от Тасиного абонемента, теперь уже на ноябрь. А вечером мы с ним вдвоём клеили мои сапоги: он прижимал подошву, я держала тюбик.
– Ты со вторника знал, – сказала я. – И смотрел, как дочь ходит в куртке с рукавами по локоть.
– А что бы изменилось? Ты бы устроила скандал и сорвала матери юбилей.
– Зачем ей триста тысяч?
– Жанне на первый взнос. Ей до работы через весь город с двумя пересадками, она одна, без мужа. Мама решила, что так будет по-честному.
– Мама решила про наши деньги. А спросить?
– Она знала, что ты не дашь. Чего спрашивать, – сказал он. – Мама взяла деньги, не чужая же. Мама вернёт, когда сможет. Что ты из этого трагедию делаешь.
В прихожей Тася перестала шуршать курткой.
Я нажала «Перевести». Получатель – «Инга», сумма – всё, что осталось.
– Ты что делаешь? – спросил Стас.
– Забираю остаток. Половина этого счёта была моя. Здесь от моей половины осталась треть.
В кармане звякнул мой телефон: деньги пришли.
– Ты у меня из телефона воруешь? – спросил он и вскочил с дивана.
– Верну в тот день, когда твоя мама вернёт своё. Звони ей. Пусть Жанна переоформляет кредит как хочет, а деньги кладут обратно.
– Никому я звонить не буду. И ты маме не звони и денег не требуй. Я запрещаю. У человека вчера юбилей был.
– Запрещаешь?
– Запрещаю. Это моя мать.
Из прихожей пришла Тася, в ботинках и в расстёгнутой куртке.
– Мам, мы едем? – спросила она.
– Едем, – сказала я и положила его телефон на диван, экраном вверх.
Мы вернулись в шестом часу, с курткой и абонементом на ноябрь. В прихожей стояли свекровины сапоги на меху.
***
Нонна Аркадьевна сидела на кухне на моём месте. Перед ней стоял пластиковый контейнер со вчерашним тортом.
– Тася, иди в комнату, примерь куртку перед зеркалом, – сказала я.
– Тасеньке привезла, – сказала свекровь, когда дочь вышла. – Верхний ярус, с цифрой. Стасик позвонил, говорит, ты тут ревизию устроила.
В контейнере лежал кусок бисквита с золотым нулём. Стас стоял в дверях кухни, привалившись к косяку, и на меня не смотрел.
– Нонна Аркадьевна, вы перевели себе с нашего счёта триста тысяч. Без спроса, – сказала я.
– Я не взяла, я перераспределила. В семье деньги общие, а Жанне сейчас тяжелее всех. Вас двое, вы ещё заработаете.
– Это деньги на квартиру. Тася третий год спит за шкафом.
– И ничего, не развалилась. Стасик до армии на раскладушке спал. – Она отодвинула контейнер. – Мне самой, Инга, ничего не надо. Я для дочери.
– Тогда верните. А Жанна пусть переоформляет кредит.
– Ты мне не указывай, что моей дочери делать. Ты в этой квартире двенадцать лет живёшь и ни рубля за неё не заплатила. Это квартира моей матери. Я хоть раз с тебя за неё спросила?
– Не спросили. Вы взяли сами, – сказала я.
– Стасик, ты слышишь? – Свекровь всплеснула руками. – Я им жильё, а мне тут счёт выставляют.
– Мам, не волнуйся, – сказал Стас от двери. – Инга, хватит.
Я вырвала из ежедневника чистый лист и положила перед свекровью вместе с ручкой.
– Хорошо, пусть будет в долг, – сказала я. – Пишите: взяла у сына и невестки триста тысяч рублей, обязуюсь вернуть до первого июня.
– Расписку? С матери? – Она прижала ладонь к груди и повернулась к сыну. – Стасик, у меня давление.
Стас шагнул к столу, взял лист и разорвал его пополам, потом ещё раз.
– Убери ручку, – сказал он. – Мать у меня одна. Расписок она писать не будет.
– А дочь у тебя какая по счёту? – спросила я.
– Не передёргивай.
Четыре обрывка лежали на клеёнке рядом с золотым нулём. Я смахнула их в ежедневник и закрыла его.
– Тогда слушайте оба, – сказала я. – С сегодняшнего дня в копилку я не кладу ни рубля. Моя зарплата идёт на Тасю и на меня. И ни одного вашего праздника, Нонна Аркадьевна, я больше не готовлю и не оплачиваю.
– Напугала, – сказала свекровь и поднялась легко, давление отпустило её сразу. – Никуда ты с ребёнком не денешься. Из чужой квартиры, на столовскую зарплату. Перебесишься.
Снизу посигналили, длинно, два раза.
– Жанночка ждёт, – сказала она сыну. – Проводи меня. Заодно машину посмотришь.
Стас вернулся через час, румяный с холода.
– Жанка дала порулить, – сказал он. – Коробка автомат, камера сзади. Зря ты так с матерью. Она же не себе.
– Рада за Жанну.
– Мать в машине валидол под язык положила. Тебе её не жалко?
– Мне жалко Тасю. Жанна теперь ездит на её комнате.
– Опять ты считаешь. Ты всё считаешь, Инга. Двенадцать лет живёшь с нами и считаешь.
– Считать – моя работа. Поэтому у вас и было что взять.
– Шестьдесят тысяч верни на счёт, – сказал он.
– Нет.
– Тогда продукты и коммуналка в этом месяце с тебя. Посмотрим, надолго ли тебя хватит.
– Посмотрим, – сказала я.
Он ушёл в комнату к телевизору. На кухню пришла Тася, в новой куртке, с неоторванной биркой на рукаве.
– Мам, а почему ты просто не попросишь бабушку отдать? – спросила она.
– Я попросила.
– А она?
– А она привезла тебе торт.
Тася открыла контейнер, посмотрела на золотой ноль и закрыла крышку.
– Я не буду, – сказала дочь и ушла.
Я осталась на кухне одна. Двенадцать лет я была в этой семье «по столовым» и «по счетам»: считала их гостей, пекла на их праздники, клала свою половину в общую копилку. Мне казалось, ещё один хороший стол – и за него наконец посадят меня. И чего я ждала? Стул, выходит, с самого начала был не мой.
Я раскрыла ежедневник, чтобы выбросить обрывки. Между меню и списком гостей лежала визитка «Старого двора».
***
Через три недели, в начале ноября, мы ужинали втроём, когда у Стаса зазвонил телефон. Он включил громкую связь и положил его на стол, рядом со своей тарелкой.
– Стасик, я всё решила, – сказала свекровь из динамика. – Новый год встречаем у меня. Будем мы с Жанночкой, Тамара с мужем и Клава со своими, человек двенадцать. Инга меня слышит?
– Слышит, – ответил Стас.
– Инга, новогодний стол с тебя, список пришлю. Холодец делай из говядины, свиной я не ем. Привезёте всё к десяти. И без обид, кто старое помянет.
– Мама первая шаг делает, – сказал Стас, прикрыв динамик ладонью. – Ответь по-человечески.
Тася перестала жевать и смотрела на меня. Про триста тысяч за эти три недели никто из них не сказал ни слова.
– Я вас услышала, Нонна Аркадьевна, – сказала я.
– Вот и умница.
Я вымыла свою тарелку, взяла ежедневник и вышла на лестничную площадку, прямо в тапочках. Визитка лежала там же, между меню и списком.
– Эльмира, добрый вечер. Это Инга, юбилей семнадцатого октября, – сказала я.
– Я вас по голосу узнала. Это у вас тридцать третий гость сел на ваш стул.
– У меня. Место в Нижнем ещё свободно?
– Свободно. Хозяин в тот вечер был в зале и вас запомнил. Говорит, одна женщина весь банкет смотрела на часы, а не в тарелку. – Она помолчала. – Почему передумали?
– Свекровь перевела себе с нашего с мужем счёта триста тысяч, дочери на машину. Муж считает, что так и надо.
– А в суд? Накопления в браке делятся пополам, половина ваша по закону.
Я смотрела вниз, в лестничный пролёт. Могла бы. Юридическая консультация у нас в соседнем доме, я семь лет хожу мимо вывески.
– Не пойду, – сказала я. – Судиться – это ещё год сидеть с ними за одним столом, только через судью. Я у них больше ничего не хочу просить. Даже своё.
– Дело ваше. Я бы забрала, – сказала Эльмира. – В четверг хозяин здесь, с часу до трёх. Приезжайте с документами.
– Приеду. Только мужу я пока не говорю.
– А я с вашим мужем и не знакома.
В четверг я подписала договор: банкетная служба, зал на двести мест, квартира от фирмы на три месяца, выход первого декабря. На другой день положила директору техникума заявление, отработка заканчивалась двадцать седьмого. Вечером купила два билета на двадцать восьмое, в один конец.
Тасе я сказала в субботу, по дороге из бассейна. Стас с утра уехал к матери.
– Мы с тобой переезжаем в Нижний Новгород, – сказала я. – У меня там новая работа. Школа через дорогу от дома, в четвёртом классе есть место.
– А папа?
– Папа остаётся здесь.
– Он знает?
– Пока нет. Я скажу ему сама, когда мы сядем в поезд.
Тася остановилась посреди тротуара. Мокрая чёлка торчала у неё из-под шапки.
– Это нечестно, – сказала она. – Ты сама говоришь, что за спиной нельзя.
– Говорю.
– У меня в декабре ёлка, я там Метелица. И Соня. И папа обещал на каток.
– На каток папа сможет приезжать к тебе в Нижний. Соне будешь звонить каждый день.
– Это из-за бабушкиных денег?
– Не из-за денег. Из-за того, что нас с тобой в этом доме не спрашивают.
Она заплакала, зло, размазывая слёзы рукавом новой куртки. Я не стала говорить, что всё будет хорошо. Я этого не знала.
– Папе до поезда не скажешь? – спросила я.
– Не скажу, – ответила Тася. – Но ты всё равно неправа.
Личное дело в школе мне выдали двадцать седьмого, по заявлению. Классная руководительница спросила, знает ли отец. Я ответила, что узнает.
В субботу, двадцать восьмого, Стас с утра натягивал в прихожей старую куртку.
– Я к маме, – сказал он. – Жанке зимнюю резину из гаража надо перетаскать. К ужину буду. Рубашку мне на понедельник погладь, голубую.
– Хорошо, – сказала я.
Рубашку я погладила и повесила на дверцу шкафа, за которым спала Тася. Потом достала с антресолей два чемодана.
– Костюм Метелицы брать? – спросила дочь. Она стояла над раскрытым рюкзаком и держала корону из фольги.
– Бери. В новой школе тоже будет ёлка.
– Там уже всех распределили, мам. Там своя Метелица.
Корону она всё-таки сунула в рюкзак, между пеналом и кроссовками. Потом вырвала из тетради лист, что-то написала, сложила вчетверо и опустила в нагрудный карман голубой рубашки.
– Это папе, – сказала Тася. – Не читай.
Я не стала читать. Из кухни я взяла только свой нож и скалку, остальное там было «наше». На стол положила ключи и чек из «Старого двора»: тридцать персон, оплачено полностью. Ниже дописала от руки: «Мы с Тасей уехали. Позвоню сегодня сама».
Поезд отходил в четырнадцать десять. Мы сели в вагон: Тася у окна, я с краю. Я набрала Стаса, как обещала.
– Стас, мы с Тасей в поезде, – сказала я. – Мы уезжаем.
– В каком ещё поезде? Вы куда собрались?
– В Нижний Новгород. У меня там работа с первого декабря и квартира. Тасю берут в школу рядом с домом.
– Ты с ума сошла? Ты украла у меня ребёнка!
– Я увезла дочь туда, где у неё будет своя комната. Адрес пришлю сегодня. Приезжай к ней, когда захочешь, я слова не скажу.
– Из-за трёхсот тысяч? Ты семью ломаешь из-за денег?
– Деньги оставь Жанне, – сказала я. – Я уезжаю из-за того вторника, когда тебе пришло уведомление, а ты держал мне подошву и молчал.
– Вернись сейчас же, – сказал он тише. – Что я матери скажу?
– Скажи, что новогодний стол не с меня.
– Дай Тасю.
Я протянула телефон дочери. Тася сказала: «Пап, я тебе вечером позвоню», нажала отбой и отвернулась к окну.
Вагон дёрнулся, и перрон поехал назад. Я стянула сапоги, те самые, клеёные, и вытянула ноги под столик. Руки дрожали мелко, как после смены на триста порций. Меня впервые за двенадцать лет где-то ждали по фамилии в договоре, а не «по столовым».
***
Прошло два месяца. Стас в Нижний не приехал ни разу. Раз в месяц от него приходит перевод с пометкой «дочери», по воскресеньям он звонит Тасе минут на десять. Про меня не спрашивает.
Свекровь рассказывает Тамаре и Клаве, что я сбежала с семейными деньгами и увезла ребёнка назло. Новый год они встречали у неё, холодец варила Клава. Жанна выложила фотографию: белый кроссовер во дворе, на зеркалах мишура.
Заявление на развод я подала здесь. Суд назначили на восемнадцатое февраля, и Стас написал, что приедет с матерью и будет просить, чтобы Тася жила с ним.
Тася в новой школе пока ни с кем не подружилась. Вечером она звонит Соне, а потом долго сидит на подоконнике. Комната у неё теперь своя, с дверью. Вчера она спросила, приедет ли папа на каток, и мне нечего было ответить. Может, и надо было сказать ему в лицо, а не из вагона.
В зале на двести мест у меня стол у окна и стул с высокой спинкой. Карточку со своим именем я ставлю сама, и под хлебную тарелку её никто не перекладывает.
