– Криво.
Олег обошёл теплицу кругом, не вынимая рук из карманов. Постучал костяшкой по торцу – поликарбонат отозвался сухо и дёшево. Гриша с Ларисой топтались у калитки и ждали, когда их позовут за стол.
– Где криво-то? Ты пальцем покажи, я поправлю.
– Да конёк у тебя гуляет, вон, волной идёт. Это ж надо было так умудриться на ровном месте.
Я собирала её два дня. Четырнадцать листов, каркас три на шесть, восемь соток вокруг – и ни одной пары рук, кроме моих. В пятницу вечером я приехала одна, семьдесят километров, час двадцать по трассе, рулетка на коленях. К субботнему обеду стоял каркас. В воскресенье к полудню я закручивала последний лист, а он звонил из города и объяснял, как надо было делать.
Фургон стоит у забора с позапрошлой осени. Серый тент на нём выгорел до цвета половой тряпки. Под этим тентом муж и устроил себе место отдыха – раскладной стул, радио, тенёк.
– Ну ладно, – сказал он и ещё раз хлопнул по торцу. – Хоть не весь день провалялась, и то достижение.
Лариса хихикнула в кулак. Гриша тут же вытащил телефон и снял теплицу, грядку и меня – он всё снимал для памяти.
Я вытерла ладони о рабочие штаны, одну за другой. На большом пальце с четверга не сходила мозоль от степлера.
Мне сорок четыре, и девятнадцать из них я замужем за человеком, который умеет обойти кругом и постучать костяшкой.
За столом он разлил по рюмкам и сразу перешёл к главному.
– Осенью санузел делаем, – объявил он Грише. – Шестьдесят восемь тысяч лежат, я считал. Кабина душевая, бойлер, всё как у людей.
– Кто считал? – спросила я, не поднимая головы.
– Ну я и считал. Я, между прочим, в деньгах разбираюсь получше некоторых.
Считала, вообще-то, я. Шестьдесят восемь тысяч четыреста – это наш накопительный счёт. Мы завели его три года назад, и он не положил туда ни рубля. Но спорить при гостях я не стала. Разложила по тарелкам картошку, села с краю.
– Жанна, а как бизнес-то ваш? – спросила Лариса. – Кофе этот.
Олег откинулся на спинку.
– Рынок, – сказал он веско. – Рынок не дал развернуться. Я бы вытянул, но меня дома не поддержали.
– Да ладно тебе, – отозвался Гриша. – Жанна вон какая хозяйственная.
– Хозяйственная, – согласился Олег. – Хозяйство у нас крепкое, только инициативы ноль.
Вот тут у меня в кармане звякнул телефон. Я знала это звяканье наизусть, как звонок будильника. Двенадцатое число, списание тридцати трёх тысяч четырёхсот рублей.
Девятнадцатый раз подряд.
Кредит он взял в марте позапрошлого года. Миллион двести на пять лет, под фургон, кофемашину и мечту. Фургон покатался семь месяцев и встал у забора. А платёж остался, и с ноября того же года его платила я – со своей карты, автоматом, двенадцатого числа.
Он ни разу не спросил, откуда у меня эти деньги. Он просто однажды сказал: «Переставь на себя, у меня зарплата плавает». И я переставила.
Работаю я руками: перетяжка мягкой мебели – диваны, кресла, старые стулья с гнутыми ножками. Поролон, ткань, степлер, иногда сто двадцать скоб в один подлокотник. В хороший месяц выходит тысяч девяносто. В мае вышло девяносто четыре.
Из них тридцать три четыреста уходят за его мечту. Ещё пятнадцать я переводила ему каждый месяц – на бензин и обеды, он так и называл: «кинь на обеды».
– Я бы, конечно, развернулся, – повторил Олег и посмотрел на меня. – Да куда там. У нас дома одна радость – грядки копать.
Гриша засмеялся, а Лариса потянулась за салатом и сделала вид, что не слышала.
И вот тогда у меня внутри что-то щёлкнуло – не громко, буднично, как выключатель в коридоре.
Я поставила рюмку, которую так и не пригубила.
– Олег, с июня я тебе пятнадцать тысяч не перевожу.
Он не сразу понял: улыбка ещё держалась на лице, а глаза уже искали, шутка это или нет.
– В смысле не переводишь? Это как вообще?
– В прямом. Девятнадцать месяцев по пятнадцать тысяч. Посчитай сам, сколько вышло, ты же в деньгах разбираешься.
– Жан, ну чего ты при людях-то, – сказал он тихо и зло.
– Так при людях же интереснее, – ответила я. – Ты сам начал.
Гриша очень внимательно разглядывал дно своей рюмки. Лариса встала и пошла к умывальнику, хотя руки у неё были чистые.
Олег собрался минут за десять. Хлопнул дверцей, развернулся у ворот так, что из-под колёс полетел гравий. Уехал в город с гостями, со своей обидой и с моим молчанием в придачу.
Калитка после него болталась на ветру, и я закрыла её на щеколду.
Стало тихо – так тихо, что слышно было, как в теплице остывает поликарбонат. Он потрескивает, когда садится солнце.
Я села на скамейку, которую сама же и обила прошлым летом, и вытянула ноги. Спина гудела ровно, без острых мест. Это была хорошая усталость, своя.
Вечером зашла Зоя Петровна с рассадой перца в обрезанной бутылке. Мы пили чай с батоном и смотрели, как над лесом догорает небо.
– Крепкая у тебя теплица, – сказала она. – Сама ставила?
– Сама. От первого колышка до последнего самореза.
– Ну и молодец, – сказала она. – У нас тут мужики больше руководят, чем делают.
Больше мы ни о чём не говорили. Я не из тех, кто рассказывает соседям. Да и рассказывать было ещё нечего.
В среду он позвонил. Голос ровный, деловой, будто того воскресенья не было вовсе.
– В выходные приеду. Трактор у Кольки возьму, фургон переставить надо. Продавать буду.
***
Трактор уже стоял у ворот, когда я вышла с крыльца.
Колька с соседней улицы сидел в кабине, Олег командовал снизу обеими руками. Трос они зацепили за раму фургона, под передние колёса подложили доски. Фургон не ездил полтора года, резина села, тормоза прикипели.
– Левее бери! – кричал Олег. – Левее, я сказал!
Я стояла у крыльца и смотрела на теплицу. До неё от фургона было метра четыре, а может, и три с половиной.
– Олег, близко берёшь. Там и четырёх метров нет.
– Нормально всё. Не стой под руку.
– Я говорю, близко. Разверни в другую сторону, там свободно.
– Жан, не лезь, а?
Колька с высоты посмотрел на меня, потом на теплицу, потом на Олега. Он уже понимал, чем это кончится, но хозяин тут был не я.
– Олег Палыч, может, с того боку зайти? – крикнул он.
– С того бока яма. Тяни прямо.
Трактор дёрнул, и фургон пошёл боком, тяжело, заваливаясь на просевшее колесо. Колька крутанул руль, Олег махнул рукой не в ту сторону – и задний угол кузова вошёл в торец теплицы.
Звук был некрасивый – не грохот, а длинный сухой хруст, как будто кто-то ломал об колено пачку линеек.
Каркас сложился на треть. Четыре листа лопнули по всей длине, два вылетели из профиля и упали на грядку с луком.
Трактор заглушили, и стало слышно, как на участке у Зои Петровны лает собака.
Я подошла к теплице и взялась за погнутую стойку. Металл был тёплый от солнца. Выпрямить его было нельзя – я это поняла сразу, руками, раньше чем головой.
Четырнадцать листов и два дня работы. Семьсот с лишним саморезов, которые я покупала на вес.
– Да ладно, – сказал Олег за спиной. – Чего ты застыла. Соберёшь новую за два дня, тебе же делать нечего.
Я обернулась.
– Ты видел, куда тянешь?
– Я тянул нормально. Колька руль не туда крутанул.
Колька из кабины не ответил вообще ничего. Слез, закурил и стал смотреть в сторону леса – так смотрят, когда не хотят быть свидетелем.
– Торцевую стенку восстановить нельзя, – сказала я. – Профиль деформирован.
– Ну прикрути новую железку, делов-то.
Он даже не подошёл посмотреть, что помял. Обошёл фургон с другой стороны и пнул колесо. Потом стал объяснять Кольке, какой у этого кузова остался ресурс. Фургон так и бросили посреди участка – до ворот его не докатили метров пять.
За забором стояла Зоя Петровна. Она видела всё от первого рывка. Соседка не стала ни охать, ни советовать – просто перехватила мой взгляд и покачала головой.
– Жанночка, – сказала она через сетку, негромко. – Ты мне потом поликарбонат на парник отдай, который целый остался. Чего добру лежать.
– Отдам, конечно. Мне он теперь всё равно ни к чему.
Больше мы ничего друг другу не сказали. Она всё-таки была из тех соседок, кто понимает без объяснений.
В фургоне, между прочим, лежало моё.
В марте в мастерской подняли плату за угол, где я держала материал, – с восемнадцати тысяч до тридцати одной. Платить столько за склад я не стала и перевезла всё сюда: шесть рулонов мебельной ткани, листы поролона, коробку с фурнитурой. Другого места у меня просто не было, и если бы фургон перевернулся, я осталась бы без материала на три заказа вперёд.
Об этом он тоже не спросил.
Я отнесла в сарай два листа, которые вылетели целыми. Собрала с грядки обломки, чтобы потом не порезаться. Руки работали сами, а в голове было пусто и очень ясно – так бывает, когда наконец перестаёшь спорить.
Вечером они уехали, и я убрала со стола после их обеда, вытерла клеёнку и села с телефоном.
На накопительном счёте лежало шестьдесят восемь тысяч четыреста рублей.
Теплица три на шесть, усиленный профиль, с монтажом – шестьдесят четыре девятьсот. Доставка манипулятором за город – три с половиной.
Я сложила, и получилось ровно – копейка в копейку, будто кто-то специально так разложил.
Ведь копили на санузел. Три года копили, и я сама же каждый месяц докладывала.
Я нажала «оплатить» и поставила доставку на вторник – он по будням в городе.
Руки у меня при этом не дрожали. Я проверила специально, посмотрела на них – ровные руки, в заусенцах и мелких порезах от профиля.
Ночью я лежала и считала не деньги. Деньги я считать умею, тут другая арифметика. Сколько раз за эти годы я говорила «близко», «не туда», «подожди». И сколько раз меня услышали.
Во вторник в одиннадцать приехал манипулятор, за ним «газель» с бригадой из двух человек. Старшего звали Рустам, он обошёл участок, посмотрел на смятый каркас и ничего не спросил.
Старый каркас он предложил вывезти за отдельную плату, но я сказала, что уберу сама.
– Нам часа три, – предупредил Рустам.
Провозились они четыре часа, а я носила им воду и держала уровень, пока они выставляли основание. Фундамент из бруса, анкеры, усиленная дуга через метр. Всего этого у первой теплицы не было. Первую я собирала из того, что сумела увезти на своей машине.
К трём часам новая теплица стояла на старом месте, только на полметра дальше от фургона. Я расписалась в акте, отдала мужикам банку компота и закрыла за ними ворота.
Потом я вошла внутрь и постояла. Пахло нагретым пластиком и свежей землёй. Солнце било сквозь стенки ровным белым светом.
Я всё-таки не святая, и мне в ту минуту было по-настоящему хорошо.
Вечером я отправила Олегу одну фотографию, без подписи. Он прочитал и не ответил. Позвонил только через день, и говорили мы о рассаде, о бензине, о том, что у Алисы началась сессия. Про счёт не было сказано ни слова, потому что он туда ещё не смотрел.
Посмотрел в пятницу.
– Там ноль, – сказал он в трубку.
– Там ноль, – согласилась я.
– Жанна, это общие деньги.
– Общие, – сказала я. – Я их потратила на общую теплицу. Ту, которую ты смял общим фургоном.
Он задышал в трубку, и я слышала, как у него на фоне работает телевизор и кто-то смеётся в студии.
– А санузел теперь когда? Я же людям сказал, что осенью сделаем.
– А санузел осенью. Если накопим.
Он помолчал почти минуту. Я уже думала, что связь оборвалась.
– Ладно, – сказал он наконец, и голос у него стал совсем другой, лёгкий, компанейский. – В субботу приеду. Со мной шесть человек. Объект покажу.
***
Кофемашина стояла на столе в половине второго.
Он вынес её из фургона сам, протёр полотенцем и поставил на видное место – хромированную, тяжёлую, с двумя рожками. К ней он притащил удлинитель от сарая и мешок зерна, который лежал там же с позапрошлого года.
Гостей он привёз шестерых. Гриша с Ларисой, пара из его отдела и двое, кого я видела первый раз.
– Прошу, – сказал Олег. – Экспонат.
Он молол, трамбовал, крутил ручку. Кофе выходил горелый, но все хвалили.
– Это, – объявил он, – моё дело. Я его с нуля поднял. Семь месяцев отработали, точка у рынка была золотая. Рынок потом перекроили, и всё. Бывает.
– Жалко, – сказала женщина из его отдела. – Такая идея хорошая.
– Жалко, – кивнул Олег. – Я бы и сейчас вытянул, была бы поддержка в семье.
– А фургон почему стоит? – спросил тот, кого я видела впервые. – Продали бы.
– Да жду цену. Такую машину за бесценок отдавать – себя не уважать.
Он говорил про фургон так, будто тот каждое утро выезжает на точку. Про колёса никто не спрашивал, а они просели так, что до земли оставалась ладонь.
Я резала хлеб, и нож ходил ровно, я считала ломти, чтобы не считать другое.
– А вы чем занимаетесь? – спросили меня.
– Мебель перетягиваю. Диваны, кресла, всё старое, что людям выбросить жалко.
– О-о, – протянул Олег. – Это у нас не работа, это у нас хобби. Сел да шей. Сиди себе, иголкой тыкай.
Иголкой. Больше тысячи выстрелов степлера в один диван. Каркас на себя, пружинный блок на себя, поролон резать по лекалу, обивка внатяг, чтобы без единой морщины. Трёхместный диван – это восемьдесят килограммов, которые надо перевернуть четыре раза. Я прихожу домой и первые минут двадцать не могу разжать пальцы.
– Это сейчас модно, – поддержала женщина из отдела. – Реставрация, всё такое.
– Модно, – согласился Олег. – Хобби и есть хобби. Главное, человек при деле, не скучает.
Хобби приносит в хороший месяц девяносто с лишним тысяч. Из них тридцать три четыреста уходят на кредит за ту самую машину, что стоит сейчас посреди стола.
– Она у меня вообще до девяти спит, – добавил он. – Королева.
Я встаю без двадцати шесть. Каждый будний день, девятнадцать лет подряд, без двадцати шесть. Зимой я выхожу из дома в темноте и возвращаюсь в темноту.
И вот тут Гриша поднял телефон и стал снимать. Он всегда снимал в самый удачный момент.
Я положила нож и тут же вытерла руки о полотенце, аккуратно, по одному пальцу.
– Олег, пойдём, я тоже экспонат покажу.
Он засмеялся, но пошёл, и гости потянулись следом – любопытство сильнее приличий.
Ключ от фургона висел в домике на гвозде, и я сняла его по дороге. Тент давно держался на честном слове: я потянула за угол, и он съехал на траву весь, целиком. Замок поддался не сразу, и я успела подумать, что зря всё это затеяла.
Дверь открылась.
Внутри не было никакого дела. Внутри стояли мои рулоны – шесть штук, в полиэтилене, почти в рост человека. Листы поролона стопкой, перевязанные бечёвкой. Коробка с ножками и уголками. За ними угадывалась барная стойка, а в борту – окно выдачи, закрытое изнутри ставней.
– Это не бизнес, – сказала я. – Это сарай на колёсах. И я за него плачу.
Стало очень тихо, и слышно было только, как за забором у Зои Петровны звякает ведро.
– Миллион с лишним он взял в кредит. На пять лет. Платёж тридцать три тысячи четыреста, двенадцатого числа. Я плачу его девятнадцать месяцев. Шестьсот тридцать четыре тысячи шестьсот рублей. Можете пересчитать, я не ошибаюсь.
Гриша тут же опустил телефон. Экраном вниз, в карман.
– Жанна, – сказал Олег. Голос у него сел. – Ты что творишь.
– Я показываю объект. Ты же сам позвал.
– Жанна, это наше семейное дело. Не для чужих ушей.
– Семейное, – согласилась я. – Ты про него весь день рассказываешь шестерым посторонним людям.
Даже Лариса отвернулась и стала рассматривать сливы. Женщина из его отдела тихо спросила мужа, не пора ли им, – и это слышали все.
– А рулоны-то чего тут? – зачем-то спросил тот самый незнакомый гость.
– Угол под материал подорожал, – ответила я. – С восемнадцати тысяч до тридцати одной в месяц. Больше возить было некуда.
– И давно он так стоит? – тихо спросила Лариса.
– Полтора года. Я считаю по платёжкам, у меня все даты есть.
Олег дёрнул дверь фургона и захлопнул её так, что внутри что-то упало.
Они уехали до темноты, все шестеро, двумя машинами. Никто не спросил, останется ли кто-нибудь ночевать и не надо ли помочь убрать со стола. Олег уехал следом за ними, на своей, и ни разу не обернулся.
Я закрыла фургон и повесила ключ обратно на гвоздь.
Потом долго сидела на ступеньке. Комары уже шли, и я их не отгоняла. В груди было пусто и легко, как после того, как снимешь с плеча тяжёлый рулон.
Я сварила себе кофе в турке, на газу. Нормальный, не горелый, и выпила его с остатком хлеба, глядя, как в новой теплице темнеют очертания рассады.
Потом вымыла восемь чашек, две сковороды и большую миску из-под салата. Посуды после шестерых гостей всегда остаётся столько, будто их было двадцать.
Телефон молчал, и это молчание мне нравилось – впервые за много лет оно было не моим, а его.
В воскресенье я доделала грядку под перец и отвезла Зое Петровне целый лист поликарбоната, как обещала. Она напоила меня чаем с вареньем и ни о чём не спросила. Про теплицу в посёлке к тому времени уже знали все. Тут новости расходятся быстрее, чем в городском чате.
В среду он написал в мессенджере, коротко и по-деловому: «ДР отмечаем на даче. Будет восемь человек. Приготовь нормально».
***
Тридцатого мая ему исполнилось сорок семь.
Я встала без двадцати шесть, как всегда. Мясо замариновала с вечера. С утра нажарила две сковороды пирожков с луком и яйцом, натёрла три салата. Вымыла веранду и перестелила клеёнку. В одиннадцать съездила в посёлок за хлебом и льдом. К двум часам стол был накрыт на восьмерых, с запасом.
Зачем я всё это делала – вопрос хороший. Наверное, по привычке: руки знали дорогу от холодильника к плите лучше, чем голова знала, что происходит.
Гости приехали весёлые, и про прошлую субботу не вспоминал никто – ни Гриша, ни Лариса, никто. Люди умеют не помнить, когда им так удобнее.
Олег был в ударе – разливал, провозглашал, рассказывал про рынок, про точку у рынка, про то, как его перекроили. Про кредит не сказал ни слова.
Часам к шести дошло до тостов за хозяйку.
– За Жанну! – сказал кто-то. – Стол царский.
И муж поднялся со стаканом.
– За Жанну, конечно, – начал он добродушно. – Жена у меня золото. Ленивая только, как корова. Ест, спит, по огороду бродит. Я, короче, кормлю это стадо из одной головы уже девятнадцать лет.
Он засмеялся первым. И все засмеялись следом, потому что смеются всегда следом.
– Олег, ну ты даёшь, – сказала Лариса сквозь смех.
– А чего такого? Любя же сказал, она у меня не обидчивая.
Гриша снимал: телефон он держал на уровне груди, и красный огонёк записи был виден отовсюду.
У меня внутри ничего не оборвалось. Я ждала, что оборвётся, – и не дождалась. Просто руки стали очень холодными, пальцы сами легли на запястье, как будто я щупала пульс.
Я тут же вспомнила, что держу в руках блюдо с пирожками. Оно было горячим снизу, я чувствовала это ладонью и почему-то думала только о том, куда его поставить.
Я поставила блюдо на стол и кивнула.
Молча, один раз, глядя мужу в глаза. Он принял это за согласие и сел довольный.
Застолье покатилось дальше, а я носила тарелки, подливала чай, убирала кости. Ведь он сам сказал – кормит. Пусть это слово повисит, подумала я. Ему с ним ещё жить.
В половине одиннадцатого все разъехались. Олег уехал последним, на такси. В дверях сказал, что было отлично и что у меня золотые руки. Он всегда так говорил после двенадцатой рюмки.
Видео Гриша выложил в общий чат тем же вечером, в одиннадцать с минутами. Там таких видео за вечер набралось штук пять.
В полночь позвонила Алиса.
– Мам. Я видела видео. Меня же в их общий чат ещё зимой добавили.
– Я знаю. Я рядом стояла.
– Он серьёзно так считает?
– Он шутил, – сказала я. – У папы всегда шутки.
Дочь помолчала.
– Мам, ты скажи честно: ты вообще как?
– Нормально. Ложись, у тебя пары.
Больше я ничего ей не объясняла. Восемнадцать лет – это уже взрослый человек, но не настолько взрослый, чтобы вешать на него такое.
Неделю я ничего не предпринимала. Работала, доделала два кресла и диван с деревянными подлокотниками, сдала заказ, получила расчёт. Пересчитала скобы, вымыла инструмент, разложила обрезки по размеру. У меня всегда так, когда внутри идёт работа, о которой я пока молчу.
Олег жил обычной жизнью. Писал про рассаду, спрашивал, не остался ли компот. Прислал фотографию объявления о фургоне: «смотри, как подал».
В среду он позвонил и между делом сказал, что в июле надо бы съездить к морю, хоть на недельку.
– На какие деньги? – спросила я.
– Ну сообразим. Ты же у меня хозяйственная.
Я сказала, что подумаю. Я уже думала, только совсем о другом.
В пятницу вечером я села на кухне и открыла приложение банка.
Автоплатёж. «Погашение кредита. Сумма тридцать три тысячи четыреста. Дата списания: двенадцатое число каждого месяца».
Справа от этой строки стоял серый переключатель, и я смотрела на него, наверное, минуту.
Договор оформлен на него, а я не заёмщик и не поручитель, в бумагах меня нет вообще. Девятнадцать месяцев я платила просто так – потому что он попросил и потому что мы семья.
Я вспомнила, как он тогда это сказал. Ноябрь, кухня, он стоит у окна спиной: «Переставь на себя, у меня зарплата плавает, через полгодика верну обратно». Полгодика прошло три раза.
Палец тут же нашёл нужное место, как будто давно знал дорогу.
Переключатель погас.
«Автоплатёж отключён».
Я всё-таки написала ему. Одну строку, без обращения и без точки в конце: «Кредит дальше плати сам».
Отправила и даже не стала перечитывать.
Потом открыла вклад и перевела туда семьдесят восемь тысяч – ровно семестр Алисы. Срок я поставила до августа, чтобы деньги не трогать и не думать о них.
Телефон я положила экраном вниз и ушла спать.
Он прочитал ночью, а ответил утром двумя сообщениями подряд: сначала «не смешно», потом «включи обратно, я в субботу приеду поговорим».
Я не ответила ни на одно.
В субботу он не приехал. Позвонил ближе к вечеру, и голос у него был уже не весёлый.
– Жан, ну хватит характер показывать. Двенадцатого спишется, и забыли.
– Не спишется.
– Да почему?
– Потому что платить за тебя больше некому.
Объяснять я ничего не стала. Ведь всё нужное было написано в той одной строке.
В ту ночь я проспала до утра, без провалов. И впервые за полтора с лишним года не поднялась в четыре, чтобы проверить остаток на карте.
Двенадцатого он позвонил. Я не взяла.
***
Прошло три месяца, сейчас сентябрь.
Двенадцатого июня списания не было. На девятый день из банка позвонили – ему, не мне, я там никто. Один платёж он кое-как закрыл, занял у кого-то. Потом перестал.
Фургон висит на Авито третий месяц. Цену он скинул дважды, звонков всё равно нет.
Домой муж так и не вернулся. Живёт на даче, в том самом фургоне. Рулоны я вывезла оттуда в июле, за один день, и он даже не вышел подержать дверь. Теперь у него там раскладушка, печка и мешок окаменевшего зерна. Во ВКонтакте выложил длинный пост про женщин, которые бьют в спину; Гриша переслал, я прочитала и не стала комментировать.
Алиса ездит к отцу раз в месяц, возит ему хлеб и сигареты. Мне не передаёт ничего, и я не спрашиваю. Семестр оплачен, он даже не поинтересовался, откуда деньги.
Я не звонила ему ни разу. Он мне – три раза, и все три раза я видела номер и клала телефон обратно экраном вниз.
В новой теплице дозревают последние помидоры. Их много, я уже не знаю, куда девать.
Перед двенадцатым числом я больше не просыпаюсь в четыре.
Права я была – или надо было хотя бы предупредить, а не бить молча?
Эта история закончилась. А вот история женщины, которая восемь лет возила свекровь на дачу, а однажды нашла в бардачке заявление на раздел её квартиры.
